Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Шум времени

Шум времени
Читайте в приложениях:
Книга доступна в стандартной подписке
521 уже добавил
Оценка читателей
4.02

«Не просто роман о музыке, но музыкальный роман. История изложена в трех частях, сливающихся, как трезвучие» (The Times).

Впервые на русском – новейшее сочинение прославленного Джулиана Барнса, лауреата Букеровской премии, одного из самых ярких и оригинальных прозаиков современной Британии, автора таких международных бестселлеров, как «Англия, Англия», «Попугай Флобера», «Любовь и так далее», «Предчувствие конца» и многих других. На этот раз «однозначно самый изящный стилист и самый непредсказуемый мастер всех мыслимых литературных форм» обращается к жизни Дмитрия Шостаковича, причем в юбилейный год: в сентябре 2016-го весь мир будет отмечать 110 лет со дня рождения великого русского композитора. Впрочем, написание беллетризованной биографии волнует Барнса меньше всего, и метит он гораздо выше: имея как художник лицензию на любые фантазии, влюбленный в русскую литературу и отлично владея контекстом, он выстраивает свое сооружение на зыбкой почве советской истории, полной умолчания и полуправд…

Читать книгу «Шум времени» очень удобно в нашей онлайн-библиотеке на сайте или в мобильном приложении IOS, Android или Windows. Надеемся, что это произведение придется вам по душе.

Лучшие рецензии и отзывы
Tlalok
Tlalok
Оценка:
57

Обычно биографию представляешь себе так: вот в первой главе будет история про то где и при каких обстоятельствах человек родился, затем мы узнаем немного о его детстве, потом наступит период взросления и т.д. Если смотреть с этой точки зрения, то "Шум времени" это никак не биография, это нечто совершенно особенное, что-то что скорее передает ощущения, чувства и мысли, которые сопровождали композитора в течение его жизни, а не список дат с пояснениями.

Джулиан Барнс выбрал очень интересный способ поведать нам о жизни Дмитрия Дмитриевича. Пусть он остановится в какой-то момент своей жизни, замрет, например, перед дверями лифта, и оглянется на то что осталось позади. Пусть его воспоминания и размышления и станут тем, что мы узнаем о нем. Человек не думает о своем прошлом линейно, это не путь от начала к текущему моменту по временной шкале. Его размышления о прожитых годах как кусочки кинопленки: строгая мать, первая любовь, жена и дочка. И, конечно, немалую часть этих воспоминаний занимает главное дело всей его жизни. Для Шостаковича это безусловно музыка.

Большую часть этих воспоминаний как раз и составляет вопрос как выжить художнику во времена жесткой тоталитарной власти. Когда ты живешь как будто на качелях, то к тебе благоволят и играют твои произведения во всех концертных залах страны, то ты в опале, и тут уже страшно не только за свою растоптанную репутацию, тут жизни твоя и твоей семьи на кону. Вот и приходится выживать в таких условиях, несмотря на страх и всеобщее порицание, продолжать писать музыку. Ту музыку которая рождается где-то внутри тебя. Ту музыка которая переживет и сам режим и всех тех, кто сейчас презирает ее.

Эта книга небольшого объема, но большой силы художественного воздействия. И музыка Шостаковича и книга Джулиана Барнса об этом великом композиторе - это то, что оказывает несомненное влияние на твою душу. Послушайте пятую и седьмую симфонии композитора, прочитайте о том, как он жил и что, может быть, чувствовал в своей жизни. Это ни на что непохожие ощущения от единение литературы и музыки, они привнесут в вашу жизнь еще одну капельку прекрасного и вечного.

Читать полностью
peggotty
peggotty
Оценка:
50

Краткое содержание: история о том, как превратить маленького человека в мелкого

Всякий раз, когда нерусскоязычный автор пишет роман о России, внутренне невольно подбираешься. Если автор хороший и любимый, а посреди романа вдруг забродит одинокая балалайка, на которой играет Фома «ЛШТШФУМ» Киняев, всегда делается как-то до ужаса неловко: ну вроде как ты человеку руку протягиваешь, а он тебе в ответ на плечи песью голову нахлобучивает.

С Барнсом же, который написал роман о Дмитрии Шостаковиче, все и того сложнее. Барнс не просто любимый писатель, Барнс – писатель универсально любимый, который всю свою творческую карьеру примерял и обживал разные голоса и жанры, зачастую подгоняя их скальпелем на читателе буквально по живому, но всякий раз делая это как-то технически округло и безупречно. Поэтому, с одной стороны, за Шостаковича и совьет рашу можно было как-то слишком уж не переживать – было ясно, что у Барнса, который и русский учил, и Шостаковича слушает и любит уже 50 лет, в книге не появится какой-нибудь персонаж по имени Ana Kuya (реальный, простите, случай), но все равно как-то сложно было надеяться на стопроцентное писательское попадание в советскую Россию: она хоть и была размером со слона, но, как мы помним, ее все время сильно трясло.
И уж тем более никак нельзя было ожидать, что Барнс напишет по-настоящему русский роман. Но он его написал.

Атмосфера и голос

В читательских отзывах на goodreads, которые я просматривала перед тем, как самой сформулировать что-то об этом романе, часто проскальзывало недоумение – где же здесь атмосфера сталинской России? Это было недоумение европейского белого человека, который привык к живописаниям кровавого террора, дожатым до бескислородной багровости – in [elsewhere] you are dead, in soviet Russia you are deader. Надо, чтобы было немножко так показательно кроваво, как в комнате ужасов мадам Тюссо – вот здесь у нас массовые казни, а вот здесь сталин убивает своего сына. Звучит тревожная музыка, вот это все.
Но Барнс рассказал историю Шостаковича, куда страшнее, не доливая туда кетчупа для наглядности. Тон романа – будничный, бесстрастный и даже какой-то серенький. Заявленные темы настолько огромны, что рассказчику не приходится перекрикивать «век, шум, прорастание времени» — его герой и так сидит под колпаком собственного страха, где каждый звук и без того превращается в гулкий интерес власти к его персоне и его музыке. Поэтому и о расстрелах, и об ужасах, и даже о том, как Хренников жидко испугался Сталина, рассказывается с одинаково сдержанной интонацией инсайдера – мы с вами, Дмитрий Дмитриевич и без того знаем, о чем говорим, зачем лишний раз попусту и пр. И вот от этого негромкого, ясного и даже где-то кухонного тона вдруг веет таким узнаванием, что все это начинает звучать даже страшнее, чем если бы Барнс, знаете, как говорится, широкими мазками живописнул бы нам в лицо советского террору.

Сюжет

Роман, а точнее литературная биография Шостаковича, состоит из трех частей. Каждая по форме напоминает огромный ментальный пузырь-реплику, который Барнс прикручивает Шостаковичу в три разных периода его жизни. В 1936 Шостакович стоит ночью у лифта и ждет, когда за ним придут. В 1949 Шостакович летит из Нью-Йорка, где ему пришлось перетерпеть четыре дня в роли селебрити. В 1960 году Шостакович с чавкающим звуком вступает в партию. У лифта, в самолете, в машине с шофером стоит, летит и едет Шостакович, волоча за собой багаж памяти и неловких размышлений о том, не струсил ли он, оставшись в живых.

Геройство и трусость

Герою, говорит Барнс из стеклянного пузыря Шостаковича, нужно быть героем всего один раз – и чаще всего недолго. Герои долго не живут. Но можно ли называть трусом человека, геройство которого приведет не только к его смерти – это было бы слишком легко, но и к смерти всех его друзей и близких или, что, возможно, еще хуже, их отправке в лагеря. Поэтому Шостакович трусит и живет, не спорит с властью, читает речи и подписывает бумаги, едет, летит и стоит в ожидании смерти. «В этом никто неповинен и нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела». Мы все понимаем, Дмитрий Дмитриевич. Это очень простая история, но, как мы опять же понимаем, именно такие истории рассказывать и сложнее всего: в один страх маленького большого человека, который волей судьбы выживает в непригодных для жизни обстоятельствах у Барнса уместилась не только вся советская Россия в падучей немочи тоталитаризма, но и как-то внезапно все, о чем он до этого писал — скальпелем — в других своих романах. Здесь, эхом из The Sense of an Ending снова всплывает нарушенность и непрочность памяти, ложная памятливость (была ли золотая любовь в предреволюционном золотом Крыму или это всего лишь розмариновое эрзац-воспоминание — возьмите, дружок, и помните),
и приготовление к смерти одинокого человека, который не успел умереть вовремя, а теперь стоит возле лифта и ждет, когда его заберут.

The Sense of an Ending

Это хорошая — прожитая и законченная — книга, местами это даже идеально великая книга — и я сейчас не буду касаться реальности и точности событий, совместимости текста с подлинной, внутренней, биографией Шостаковича и России, которая, впрочем, по ощущениям передана до педантичного бережно, без вяжущего клюквенного привкуса. (Самая заметная ошибка — kazbeki да belomory, которые тут курят в неправильно множественном числе.) Но это, в первую очередь, еще и новый Барнс, который позволил себе написать очень проработанный, очень доработанный и очень личный конечный роман — без иронии, с самым малым количеством литературности и на интересующую его тему. Здесь и гоголевский геройчик, и все самые неинтересные оттенки серого, и шум чужого времени, и музыка, и один рассказ Мопассана, и несколько симфоний и припахивающие чужеродностью русские поговорки, и даже шекспировские злодеи, которые мимолетно возникают в романе, и те как-то выцветают на фоне статьи в «Правде». Это, в общем, еще один не очень английский роман Барнса, но здесь нет галльской лихости, бонмотности «Попугая Флобера» и ироничной бойкости «Дикобраза» — это тот роман, который пишется в ожидании лифта, когда из важных вещей у тебя остаются пижама, зубной порошок и воспоминания.

The Noise of Time Барнс посвятил жене.

И, выходит, в конце концов, они одержали над ним верх. Вместо того, чтоб убить его, они оставили его в живых, и оставив его в живых, они его убили. Вот она, заключительная, несокрушимая ирония его жизни — оставив его в живых, они его убили.
Читать полностью
Count_in_Law
Count_in_Law
Оценка:
31
Ученый, сверстник Галилея,
был Галилея не глупее.
Он знал, что вертится Земля,
но у него была семья.
(из стихотворения Е. Евтушенко "Карьера")

У книги очень правильная обложка - мозаичный портрет Шостаковича, выполненный в черно-белых тонах, в обрамлении ярко-красного сияния советских стягов, за которым наступает полная темнота.
Она отлично передает суть этого романа Барнса - россыпь мелких событий, из которых постепенно складывается образ известного композитора, всю жизнь переживавшего столкновения светлой стороны своей души (желания творить музыку) с темной стороной окружающей действительности, подкрашенной оттенком-символом тогдашней власти (необходимостью "вписываться", "соответствовать" и в страхе творить не самые порядочные вещи).

Сразу оговорюсь, что не считаю себя специалистом по биографии советских композиторов (как и по классической музыке в целом), а потому не готова оценивать глубину достоверности получившейся у Барнса биографии.
На мой обывательский взгляд, выглядит всё изложенное достаточно реалистично, подкреплено многочисленными ссылками на письма и воспоминания в примечаниях (выполнены уже нашим переводчиком, по русскоязычным изданиям, а потому заслуживают доверия) и, самое главное - отлично передает дух времени, о котором я от старших родственников в свое время наслушалась предостаточно.

"История изложена в трех частях, сливающихся, как трезвучие", - встречает нас на обложке цитата из рецензии "The Times".
Сам автор идет в этой аллюзии еще дальше. Он не просто делит роман на три части, отражающие главные события в жизни Шостаковича, он также начинает и завершает его сценой на вокзале, где с помощью услышанного композитором в звоне трех грязноватых, по-разному наполненных стаканов трехзвучия с легкостью доказывает, что музыка способна пережить многое и даже заглушить собой пресловутый шум времени, каким бы ужасным он ни был.

Дальше...

"Искусство - это шепот истории, различимый поверх шума времени", - настойчиво доказывает нам Барнс.
А у ученого, сверстника Галилея, упомянутого в приведенном в романе стихотворении Евтушенко, было совершенно адекватное объяснение собственной трусливой нерешительности. У него была семья, которую приходилось хранить от возможных последствий собственных громогласных заявлений. Сжечь за ересь по поводу крутящейся Земли могли только его, но выжившей семье наверняка пришлось бы после этого весьма непросто.
Шостаковичу тоже было, о ком беспокоиться. Отношения с женами и детьми, как показывает Барнс, у него были странноватые, так что в оценке исходов собственных отношений с Властью заботился он не только и не столько о них, сколько о музыке - о судьбе своих произведений, их запрете и выходе на сцену, да просто о возможности творить дальше, а не сидеть где-то в лагерях или быть расстрелянным в затылок в годы репрессий.

Роман написан причудливо, он скачет, крякает и ухает, как сама музыка Шостаковича.
Три части условно привязаны к трем столкновениям с Властью - в 1936 году, когда композитор ночами дежурил на лестничной клетке с чемоданчиком у ног в ожидании ареста, в 1948 году, когда Сталин личным звонком отправил его на конгресс в защиту мира в США, и в 1960 году, когда чуть более миролюбивый Хрущев заставил Шостаковича возглавить Союз композиторов РСФСР, тем самым доказывая, что настали совсем иные времена и даже ранее опальные композиторы теперь оцениваются в этой стране по заслугам.
Рассказ о крупных событиях дробится на мелкие части мозаики и пересыпается воспоминаниями из детства, юности и "пропущенных" в книге лет.

Каждый новый шаг тут - это шаг к утрате себя настоящего. Еще один горький глоток действительности. Еще одна уступка окружению. Очередной темный мазок на собственную душу. Заляпать грязью людей, которыми восхищаешься. Зачитывать по бумажке вранье, от которого тебя тошнит, чувствуя, как за спиной затаил дыхание приставленный куратор, ожидая, когда ты ошибешься и чем-то выдашь себя. Вступить в партию, которую всегда ненавидел, к тому же во времена, когда за отказ уже бы не расстреляли... Где она, та грань, за которой порядочный человек может перестать считать себя таковым?..

Ни Барнс, ни его герой не дадут вам ответа на этот вопрос.
Они просто подарят вам возможность послушать правдивый, гнетущий и в чем-то отвратительный шум времени. А еще воздадут должное музыке. Тому самому искусству, которое рано или поздно непременно заглушит шум времени и будет восприниматься в отрыве от личности композитора, ведь таково уж его, искусства, назначение - приносить радость людям, способным его оценить.

Сильная книга об очень многих вещах, которая слишком во многом коннотирует с современностью, чтобы от этих мыслей можно было так просто отмахнуться.

Одно из множества житейских разочарований заключается в том, что жизнь – это не роман и не новелла Мопассана. Скорее, это сатирическая повесть Гоголя.

Приятного вам шелеста страниц!

Читать полностью
Лучшая цитата
Наверно, в этом заключается одна из уготованных человеку трагедий: наша судьба – с годами превращаться в тех, кого мы больше всего презирали в молодости.
1 В мои цитаты Удалить из цитат