Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Рецензии и отзывы на Девяносто третий год

Читайте в приложениях:
34 уже добавили
Оценка читателей
4.5
Написать рецензию
  • sher2408
    sher2408
    Оценка:
    26

    «Девяносто третий год» - это исторический роман, рассказывающий о переломе эпох. Произведение прославляет французский народ, сумевший восстать против монархического режима, против контрреволюционеров и тех, кто вмешивался в дела страны извне. В основе сюжета лежат большие трагедии маленьких людей, произошедшие в сложный период народовластия и кровавых расправ. Наверное, именно поэтому сопереживаешь всем героям, пытаешься найти подоплеку их действиям и, даже оправдываешь неприглядные деяния.

    Как бы не пытался автор быть непредвзятым, чувствуется, что все его симпатии находятся на стороне революционеров, а вера в правильность их действий (действий, которые воспринимаются как догма), слепа и излишне оптимистична. Гюго подает события 1793-го года как исключительно героические и величественные, и делает это весьма ярко и драматично, строя все на контрастах. Так, он показывает политическую «продвинутость» городского населения и дремучую отсталость крестьянства; вырисовывает противостояние человечных героев революции и беспринципных врагов родины, закосневших представителей старого режима.

    Автор предсказуем, сентиментален и романтичен, он полностью оправдывает жестокость революционного времени и, используя в качестве примеров поступки героев, осёдлывает свою излюбленную тему, - пытается осмыслить, что же превыше всего для человека – борьба за идеалы, исполнение долга или следование моральным ценностям. Гюго рьяно доказывает, что «добро должно быть с кулаками», что даже самое черствое сердце может пожертвовать всем ради доброго дела, что верность мечте проведет через все баррикады, а значит светлое будущее где-то не за горами. И эта утопичность не дает покоя…

    Читать полностью
  • Toccata
    Toccata
    Оценка:
    23

    Ай да Пушкин Гюго! Ай да сукин сын!

    Поклонникам Гюго – не обижаться:
    а) сама в ваших рядах;
    б) последующая осанна искупит это, как некоторые фрагменты романа – впечатление от целого.

    - Учитель! Вот в чем разница между нашими двумя утопиями. Вы хотите обязательной для всех казармы, я хочу школы. Вы мечтаете о человеке-солдате, я мечтаю о человеке-гражданине. Вы хотите грозного человека, а я – мыслящего. Вы основываете республику меча, я хотел бы основать…
    Он помолчал.
    - Я хотел бы основать республику духа.

    Честное слово, иногда мне кажется, что писатели, эти уважаемые люди, просто-напросто надо мной издеваются. Двумя днями ранее ловкую штуку с моим впечатлением от своего романа провернул герр Манн, а сегодня – мсье Гюго. Немец заодно с французом? O-la-la!

    А дело вот в чем. Если б Виктор вручил мне экземпляр своей книжки, то, продвигаясь по роману, я время от времени приходила б к нему делиться впечатлениями и говорила следующие: «Мсье, это не роман Гюго, это концентрат Гюго, что не есть хорошо. Поймите: пущее, нежели в прошлых романах, налегание на исторические факты, как то: даты, описания, имена (людей, вне всякого сомнения достойных упоминания, но все же) отпугнет уже и тех, которые раньше еще терпели. Ведь если составить список всего перечисленного Вами с необходимыми пояснениями, то выйдет, право, отдельный том. Кроме того, в иных местах я Вам просто не верю. Вы и раньше частенько лезли в патетику, не в обиду Вам будет сказано, но тут – слишком. «Солнечные лучи ореолом окружили его чело» - что это? довольно, быть может? Вояка старик вдруг смилостивился над одной женщиной, тогда как от руки его гибли сотни? Священник одновременно единственный оказывает помощь умирающему в госпитале, а после предает гильотине собственного воспитанника? Пф! Девушки найдут здесь выдающийся пример безоглядного материнства, но не сыщут и намека на романтическую историю; у Вас! после Эсмеральды и Козетты! Да и сразу понятно было, что Вы столкнете лбами учителя и ученика, двоюродных деда и внука… Вы растеряли свою и без того не внушительную способность интриговать, мсье Гюго…».

    А потом… Потом я прочла б главу, где в тюремном застенке спорят о республике пожилой священник-отступник и верующий юноша-республиканец. Потом жадно прикончила б остаток книги. Потом пришла бы к убеленному сединами автору и… ну, он написал бы об этом что-то навроде: «молодая девушка преклонила колени у молчаливой фигуры старца».

    Потому что после этой главы – вне сомнения программной – я дала себе волю, как Говэн – Лантенаку, обратить недостатки в достоинства. Даты? – Ты ведь любишь историю; так не лучше ль прочесть ее в искусной огранке признанного мастера, чем в скучных параграфе иль статье? Политика, кровь? – А ты как думала? Думала, тобой разученную «Марсельезу» просто так назвал один препод «какой-то людоедской песенкой»? Любовная линия? – Брось, ты обходишься и без нее. Странные герои? – Что ж, герои Гюго всегда такие: ясные и рельефные, будто самой природой вываянные, - не камушки ювелира; и пусть. Слишком ясно? чересчур патетично? – А может, иногда так и нужно? Чтоб сразу было понятно, где добро, а где зло; где тьма, а где свет. Такие книги – наставники, их нужно читать юношам. Тогда и решат, с кем они: с монархами и Лантенаком или республикой; если с республикой, то с какой: Симурдэна? Говэна? А в общем, это политические ярлыки – и только; выбор гораздо шире – меж долгом и совестью, меж обязательством и милосердием. Чуть было не воскликнула на выкрутас Говэна: «глупец»? Да ты ж сама такая – с точки зрения симурдэнов и лантенаков – гуманистичная размазня… А что до загадки души противоречивого священника (выродок он сам по себе иль выродок пера авторского?), то француз заключил нарочно будто: душа, «что была мраком».

    А вообще, знаете, грустно все это. Скверно это обязательство всякого противостояния, когда, отринув всякое живое движение сердца, ты выполняешь функцию, и все; друг – милуй, враг – непременно казни: «Не миловать (девиз коммуны). Пощады не давать (девиз принцев)». Мое впечатление от романа процитировать можно тоже:

    Потом, словно стряхнув с себя глубокую задумчивость, Лантенак приподнял руку, звонко прищелкнул пальцами и произнес: «Н-да!»

    В заключение – главы, решившие судьбу романа для меня лично:
    «бронза» - дилемма Говэна относительно судьбы Лантенака;
    «серебро» - спор живых будто Робеспьера, Дантона и Марата;
    «золото» - та самая, спор Говэна и Симурдэна.

    Ох уж эти мне французы... (делаю громче «Un heros est mort» («Герой мертв») «Debout sur le zinc»).
    И да: мы принимаем бой республику.

    Читать полностью
  • margo000
    margo000
    Оценка:
    19
    Помню, этот роман стал сильнейшим потрясением в мои 14 лет!
    Франция, буржуазная революция XVIII века, борьба Конвента в времена якобинской диктатуры с вандейской контрреволюцией.
    Главные герои романа: маркиз де Лантенак - враг народа и молодой защитник Франции - Говэн.
    Казалось бы, все понятно и просто: зло и добро, "плохие" и "хорошие", "наши" и "не наши". Но Гюго рушит стереотипы и заставляет нас мучаться и переживать.
    Я была потрясена цепочкой багородных и жутких в своем благородстве поступков: спасение Лантенаком трех малышей, освобождение Говэном Лантенака из-под стражи, мучительный выбор Симурдена, казнь Говэна...
    До сих пор слезы подступают к горлу при воспоминании о финале этого романа.

    Именно с этой книги я полюбила Гюго и запоем читала все остальные его романы. По нескольку раз.
    Читать полностью
  • Foxik
    Foxik
    Оценка:
    18

    Рука не поднялась унизить великого историка-беллетриста до 4 звездочек, хотя не скажу, что книга мне так уж понравилась. Скорее из чувства зависти, конечно. Ведь его объяснения одной мысли, растекающиеся на три-четыре страницы, вот уже два столетия читает и хвалит весь мир. А за мою склонность к столь же пламенному красноречию и готовность доносить до людей свою мысль с изяществом отбойного молотка я бывала неоднократно поругана :) Поэтому я пишу дневник, а Гюго писал романы.
    Если серьезно, то его неистребимый романтизм, гуманизм и оптимизм в столь мрачном романе просто поразили мое воображение. Временами, читая рассуждения Говэна, хотелось втянуть живот и вот прямо сию же секунду стать лучше, достойнее и честнее. Утопия, описываемая в романе "Девяносто третий год", наверное, казалась самому Гюго близкой, но за два столетия мы не приблизились к мечте Говэна ни на йоту. А когда я читала про добычу нефти и использование энергии океана в промышленности, я словила себя на мысли: "Ну конечно, легко говорить сейчас про то, что нужно было сделать в восемнадцатом столетии". И вдруг я вспомнила, когда именно Гюго это написал. И поразилась еще раз. Серьезно? Гм. Человечество, ау. В книге, написанной в 19 веке, и издававшейся в СССР в... минутку... в 1985 году (как минимум!) уже даны ответы на все вопросы вселенной, жизни и всего такого. Так какого черта?
    И я точно промахнулась со столетием. Чтобы у великих мечтаний были развернуты крылья, жить нужно было в 18ХХ :))

    Читать полностью
  • avis_avis
    avis_avis
    Оценка:
    13

    Очень противоречивая книга.
    С одной стороны - поднимаются важные вопросы о месте гуманизма в прогрессе, о человечности как неизменном качестве, которое должно быть несмотря ни на что.
    С другой - отвратительно-пренебрежительное отношение к тем, кто не на стороне "прогресса" - к бретонским крестьянам.

    Стремительно развертываются великие, небывалые события; благодетельные перемены, хлынувшие все разом бурным потоком, оборачиваются угрозой, цивилизация движется вперед гневными рывками, неистовый, неукротимый натиск прогресса несет с собой неслыханные и непонятные улучшения, и на все это с невозмутимой важностью взирает дикарь, странный светлоглазый, длинноволосый человек, вся пища которого -- молоко да каштаны, весь горизонт -- стены его хижины, живая изгородь да межа его поля; он знает наизусть голос каждого колокола на любой колокольне в окрестных
    приходах, воду он употребляет лишь для питья, не расстается с кожаной курткой, расшитой шелковым узором, словно татуировкой покрывающим всю одежду, как предок его, кельт, покрывал татуировкой все лицо; почитает в своем палаче своего господина; говорит он на мертвом языке, тем самым замуровывая свою мысль в склепе прошлого, и умеет делать лишь одно -- запрячь волов, наточить косу, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки; чтит прежде всего свою соху, а потом уж свою бабку; верит и в святую деву Марию и в Белую даму, молитвенно преклоняет колена перед святым алтарем и перед таинственным высоким камнем, торчащим в пустынных ландах; в долине он хлебопашец, на берегу реки -- рыбак, в лесной чаще -- браконьер; он любит своих королей, своих сеньоров, своих попов и своих вшей; он несколько часов подряд может не шелохнувшись простоять на плоском пустынном берегу, угрюмый слушатель моря.
    И теперь судите сами, способен ли был такой слепец принять благословенный свет?

    Интересно, многие ли из "несущих свет" умеют всё это - "запрячь волов, наточить косу, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки"? Почему эти умения - малы по сравнению с умением написать пасквиль против короля или стрелять в тех, кто не поддаётся просвещению? И многие ли из "несущих свет" способны понять ту красоту простоты, которая и заставляет человека встать на берегу и часами глядеть на живое, постоянно меняющееся, говорящее на неведомом языке холодное стальное море?..

    Родной край и отечество -- в этих двух словах заключена вся сущность вандейской войны; вражда идеи местной с идеей всеобщей. Крестьянин против патриота.

    То есть человек, который верует и живёт традиционным укладом - живёт счастливо и хочет лишь чтобы его не трогали - уже не патриот. По сути он обвиняется в том, что не любит собственную страну. А между тем любовь к родной земле, к родному ("мёртвому") языку, к родным лесам, морю и церквям - это и есть любовь к Родине. Потому что любовь к Родине не может быть в отрыве от самой Родины, не может быть любовью к Родине то, из-за чего сама Родина (ради "будущего блага") перекраивается, заливается кровью и содрогается от террора. Скорее, на мой взгляд, любит Родину тот, кто согласен обратиться за помощью к иностранному монарху (раз уж свой убит) с тем, чтобы тот пошёл войной и смёл с лица родной земли очередных "социальных хирургов", чтобы тот защитил уклад, спокойствие и возможность безбоязненно ходить по лесу, пахать землю, ловить рыбу, жениться, рожать детей и умирать. И ходить по воскресеньям на Святую Мессу.

    Кстати, по вере с её атрибутикой Гюго бьёт постоянно. И крестное знамение в устах его героев - "дряхлое суеверие", и вандейцы, становящиеся под пулями на молитву описываются как то ли наивные, то ли ненормальные. "Нормальны", очевидно, те, кто (Гюго про это, впрочем, не пишет) взрывает сельские церкви, казнит священников и оскверняет престолы. Ну и те, кто отправляет колонны генерала Тюрро усмирять Вандею путём практически полного её уничтожения. Я не очень понимаю, как Гюго мог устами своих героев рассуждать о каком-то балансе террора и человечности, как у него поворачивался язык рассуждать об отсталости и злокозненности Вандеи и о том, что подавление Вандейского восстания нужно самим вандейцам в первую очередь - в то время, когда он уже должен был знать, что закончилось это всё выжиганием сел и городов и "республиканскими свадьбами" вкупе с "нантскими утоплениями"?.. На мой взгляд такой результат абсолютно, бесконечно и навсегда перевешивает чашу весов именно в сторону сочувствия Вандее, равно как и полностью обесценивает все рассуждения о благой цели...

    Очень, очень противоречивая книга. Но читать однозначно надо.

    Читать полностью
Другие книги серии «Серия исторических романов»