Цитаты из книг автора «Ольга Птицева»

Фрост перекинул рюкзак через плечо и слегка дотронулся до ее руки. Просто чтобы вывести из-за столика. Но его пальцы не разомкнулись. Сеня тоже не убрала руку. Так и вышли: как будто это было само собой – держать пальцы, сомкнутые с пальцами. Тепло от ладони Фроста раскатывалось по всему предплечью, поднималось к шее. Сеня старалась идти ровно, но ноги все равно запинались. На улице стало прохладнее. Мимо проезжали машины, покачивались фонари. Они шли вдоль дороги молча, и только в ладонях пульсировал жар. Когда подъехала маршрутка до Трудового, Сеня ощутила, как внутри что-то лопается – будто маленький волдырь вскрылся от трения. Фрост медленно разжал пальцы – сначала один, потом другой, так, будто освобождал ее руку из теплого плена. На секунду их ладони еще держались вместе, только кончиками пальцев; Сеня пошевелила ими, и Фрост понял. Сжал ее руку еще сильнее, даже суставчики хрустнули. Словно решился. И Сеня была не против.

Фрост достал из стакана кусочек льда и начал обводить им тарелку и поднос, салфетницу и вилку, а когда лед почти растаял, то осторожно очертил Сенину руку – каждый палец и ладонь до самого запястья. Кожу от холодка немного морозило, но не сильно, словно это не лед, а тонкая струйка воздуха. Сеня не могла пошевелиться. Рука лежала на столе будто не ее – нечувствительная, живая только там, где касался лед. А внутри все сжалось, как будто кто-то распахнул форточку в морозную ночь – холодно и страшно и так хорошо, что не хватает дыхания.

Сеня… – сказал он тихо. – Если мы сейчас просто поедем обратно, ты будешь про меня всякие гадости думать. Он говорил спокойно, почти буднично, но взгляд у него был такой, будто он стоит не на тротуаре, а на краю крыши. – Я и так думаю, – вырвалось у Сени, прежде чем она успела прикусить язык. Фрост коротко усмехнулся, но без обиды. – Тем более, – сказал он. – Пятнадцать минут посидим, поедим, и я тебе все объясню. Ну или почти все.

Иногда надо разочек сказать страшную правду, чтобы правда эта перестала так пугать.

Нужно было почистить зубы и умыться, нужно было расчесаться, принять душ и поменять прокладку. Нужно было хорошо учиться самой. Нужно было не воровать деньги из маминого кошелька. Нужно было не ходить по лесным сторожкам с мрачным одноклассником в черном худи. Нужно было быть хорошей дочкой. Нужно было быть хорошей. Сеня потянулась к выключателю. И долго еще лежала, уставившись в темный потолок. Она легла и долго смотрела в потолок. Мама обязательно бы ее поймала, если бы просто присмотрелась внимательней. Но она не присмотрелась. И от этого Сене хотелось кричать.

Наверное, даже пар шел, его бы точно кто-то заметил, если бы хоть кто-нибудь в сторожке смотрел друг на друга. Но никто боль ше не смотрел.

Сеня сидела, чуть повернувшись к окну, Фрост видел только ее щеку, ухо и волосы, которые она за это ухо заправила. А еще уголок губ. Губы шевелились, попадая в такт песне. Кажется, Сеня напевала вместе с Васильевым: выхода нет, скоро рассвет, ключ поверни, и полетели, нужно писать в чью-то тетрадь кровью, как в метрополитене, выхода нет. На последнем аккорде припева по ее вытянутой шее побежали мурашки. Фрост отвел глаза.

Все вмес те это делало ее довольно неловкой, зато и дышать рядом с ней было почти нетяжело. Так, просто пальцы немного задрожали, и Фрост спря тал их в карманы.

После библиотеки он долго не мог разобрать, что именно пошло не так. Или наоборот – слишком правильно. Вроде бы и не сказал ничего лишнего, и не дергался особо, но в теле все равно застыл дурацкий, едва заметный нерв. Еще и прыщ расцвел на подбородке – Сеня ведь точно его заметила, как не заметить, если он красный и пульсирующий, так и кричит – вот сюда смотри! Фрост поймал свое отражение в окне, пока Марго раздавала всем листочки с проверочными, даже в смутных бликах было заметно воспаленное пятно. Разлился еще сильнее. И все равно, когда после перемены Сеня села за парту рядом с ним, внутри у Фроста щелкнуло и зажглось что-то теплое.

Снаружи накрапывал мелкий дождь. Он никому не был должен, ни о чем не тревожился, ничего не боялся. Он даже никому не принадлежал. Может, только совсем немного тем, кто на него смотрел. Один дождик на двоих.