Цитаты из книг автора «Ольга Птицева»

Как невыносимо, наверное, было выходить из дому, где тебе готовят завтрак и варят кофе, чтобы оказаться там, где с тобой в лучшем случае не разговаривают, а про худшие Сеня даже думать не хотела.

Грохот разносился по лесу сразу во все стороны. От сторожки в лес. От сторожки в Лебяжье. От сторожки к приоткрытой кухонной форточке. Но мама учила принимать слабости тех, кого любишь. А папа был лучшим из ее учеников.

Не осталось ничего, даже маминого присутствия, которое он постоянно ощущал где-то на краю сознания. Между ним и охотничьим ружьем не оставалось места для мамы. Ружье пришло в жизнь Фроста, когда мама из нее вышла, не объяснившись толком. Она сама говорила: свято место пусто не бывает. Место выжженной пустыни тоже заполняется с удивительной скоростью, мам.

Фрост потоптался на крыльце, прокашлялся и медленно зашагал по лестнице, чтобы папа успел спрятать следы преступления. Мама говорила, что любить – это принимать слабости другого. Папины слабости Фрост принимал. Остальные – не собирался. Даже свои собственные.

Запах коричных булочек смел ее нехитрую оборону. Еще вчера красивый мальчик Глеб мог есть булки и даже помогать маме их печь. А может, он и не любил сладкое. Может, его мама жарила блины. А может, котлеты. Прямо как Варя – поджаристые и сочные. Или варила борщ. Вкус покоя и уютного дома. Вкус маминой стряпни. Вкус жизни. Словом, всего, что навеки теперь утеряно для Глеба. И только она, Уля, осталась в выигрыше. Первая вещица перекочевала в лапищи Гуса. И теперь можно праздновать это, пируя во время чужой чумы.

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотал он, вертя пластмассовый корпус. – Посмотрим, что у нас здесь… – Это камера… Мальчик снимал ей… как он… – Уля задохнулась воспоминаниями. Она просто не смогла произнести все это вслух. Старческие губы растянулись в улыбке. – Нет, ты скажи, деточка. Словами скажи. Все уже свершилось, так не стыдись выбора. – Пыльные глаза опасно сверкнули. – Говори! – Он упал с поезда. Видео транслировалось… Он… Он бросил смерть напоказ. Первый предмет. Как вы сказали, – просипела Уля, чувствуя, как поднимается тошнота. – А ты все знала. И не остановила, да? Знала и смолчала. Молодец. – Гус протянул руку и обхватил ладонью Улино лицо, сжал, заставил приблизиться. – Так теперь и будет. Пусть другие оплакивают своих мертвецов, сколько им хочется. Но мне нужны еще две вещицы. И ты принесешь их мне. Уля закивала, пытаясь вырваться. Старик разжал пальцы, но тут же вцепился в ее запястье. Чернильная полынь откликнулась острой болью. – Мать этого мальчишки сойдет с ума от горя. И выбросится в окно, – зло продолжил Гус. – Ты же знаешь, как это больно, как невыносимо терять кого-то. Такого юного. Ни сберечь, ни защитить. Твоя вина. Ее вина. Нет никакой разницы. Уля из последних сил сдерживала слезы. Она не могла разрыдаться, глядя в лицо Гуса, пока тот упивался ее беспомощностью. А он распахнул дверь и потащил Ульяну к выходу, продолжая говорить: – Хорошо тебе было, пока охота тебя вела? Вкусно, ярко, легко? И нет в тебе совести. Так и должно быть. Всегда. Зачем она тебе, если с ней ты проиграешь, да? – Гус зашелся смехом. – Ты и сама это поняла, не особо и сопротивлялась, любо-дорого было за тобой следить.

Шаг. И еще один. И еще. «А что, если там Рэм?» – подумала Уля. И тянущая сердце боль чуть отступила. Рэм сумеет успокоить. Напомнить, ради чего все это. Игра, вещицы, смерть Глеба. И даже горькие глаза женщины в сером пальто, которой, наверное, уже сообщили о случившемся. Уле вспомнилось, как выла мама, вернувшись из морга. Этот вой и этот вечер, который никак не хотел заканчиваться. Иногда Уле казалось, что таким и будет ее собственный ад. Темная комната, свет в коридоре и материнский плач, который ничем не приглушить, не закончить, не прервать. Потому что эта боль неутолима.

Уля попятилась, осознавая, что все это произошло на самом деле. Что красивый мальчик Глеб, которого мама просила не снимать капюшон, лежит у ее ног сломанный, окровавленный, неживой. Не спасенный ею. Прямо как Никитка. В стороне взвыли сирены – скоро сюда должны были приехать врачи и полиция. Уля сделала еще пару шагов. Не глядя, нащупала кнопку и выключила камеру, которая продолжала вести трансляцию разбитым зрачком. Восторг покидал Ульяну вместе с предвкушением и полной уверенностью в собственной правоте. Она судорожно глотнула воздух, но в нем больше не было полыни. Только запах крови и нагретых рельсов. И тогда Уля побежала. В сторону, по насыпи, падая, вставая и снова устремляясь, не зная куда и зачем. Просто бежала, пытаясь оторваться от самой себя. Отделиться от той, что хохотала в рассветной комнате, увидев во сне Никитку. Не желая иметь ничего общего с человеком, не предупредившим о беде мать красивого мальчика Глеба.

Спокойствием и прилежностью Глеб точно не отличался. Фоном для его отчаянно храбрящегося лица то и дело служили крыши высоток, заброшенные дома, территории строек и заводов. Но своим новым нутряным чутьем Уля ощущала страх. Не нужно было заглядывать во тьму, чтобы понять: Глеб боялся каждого трюка, совершенного на потеху подписчикам. Но все равно раз за разом залезал туда, куда не следует. Чтобы лайков у фотографии набралось на пару сотен больше, чем у предыдущей.

– Не нужно делать вид, что ты лучше меня, – зло выкрикнула Ульяна. – Это ты служишь Гусу. Значит, ты уже проиграл, да? – Лицо Рэма стремительно бледнело. – Так почему я должна тебя слушать? Мне не нужна твоя помощь, понял? Я сама со всем разберусь. Иди принеси ему тапочки или чем ты еще занимаешься? А меня не трогай. Никогда больше!