Цитаты из книг автора «Ольга Птицева»

безумный, а потому бесстрашный.

Безумие – мужская хворь. Женщине с избытком даровано испытаний, чтобы терять главное из оружий. Силу разума и хитрости, мудрость жизни, власть опыта. Рассудок всегда остается с той, что едина с миром, лесом, землей и водой. За непрерывность связи плачено кровью. Каждая новая луна встречается с подношением, с каждой луной говорят на языке понятном лишь женщинам.

У него не спросили, хочет ли он. Готов ли стать хранителем чужой боли и страха. Плеснули, как воду грязную выливают под куст, а он впитал, все впитывал и это впитал. Память с чужим ядом, яд с чужой памятью.

Прошлое есть, пока помнят его мшистые валуны. Настоящее есть, пока проживают его дети человечьи да звериные. А то, что грядет им, не разглядеть в озерной воде. Только дожить до него, принять и запомнить.

Что есть человек, если не клубок памяти? Теряя ее, он плутает в темноте гулкой комнаты совершеннейшей пустоты. Только жизнь такого не признает. Она тут же заполняется болью, липкой, как плохо сваренный кисель.

Слабая девушка готова броситься на шею первому, кто скажет ей ласковое слово. И вот в чем вопрос – несет ли ответственность за ее падение тот, кто подталкивал, но не толкал?

Так бывает с каждым. Ожидая что-то большое, всегда получаешь меньше, чем рассчитывал.

Тревожность нарастала, будто она – гудок паровоза, а где-то машинист давит на него сведенной от страха рукой, не в силах остановиться. Если задуматься, то все мы – этот машинист. Летим с откоса, не зная, как затормозить, как придать движению хоть какой-то смысл. И мы кричим, что есть мочи в истерзанных легких. А после замолкаем, чтобы в торжественной тишине наблюдать, как рушится жизнь от лобового удара с действительностью.

Запах коричных булочек смел ее нехитрую оборону. Еще вчера красивый мальчик Глеб мог есть булки и даже помогать маме их печь. А может, он и не любил сладкое. Может, его мама жарила блины. А может, котлеты. Прямо как Варя – поджаристые и сочные. Или варила борщ. Вкус покоя и уютного дома. Вкус маминой стряпни. Вкус жизни. Словом, всего, что навеки теперь утеряно для Глеба. И только она, Уля, осталась в выигрыше. Первая вещица перекочевала в лапищи Гуса. И теперь можно праздновать это, пируя во время чужой чумы.

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотал он, вертя пластмассовый корпус. – Посмотрим, что у нас здесь… – Это камера… Мальчик снимал ей… как он… – Уля задохнулась воспоминаниями. Она просто не смогла произнести все это вслух. Старческие губы растянулись в улыбке. – Нет, ты скажи, деточка. Словами скажи. Все уже свершилось, так не стыдись выбора. – Пыльные глаза опасно сверкнули. – Говори! – Он упал с поезда. Видео транслировалось… Он… Он бросил смерть напоказ. Первый предмет. Как вы сказали, – просипела Уля, чувствуя, как поднимается тошнота. – А ты все знала. И не остановила, да? Знала и смолчала. Молодец. – Гус протянул руку и обхватил ладонью Улино лицо, сжал, заставил приблизиться. – Так теперь и будет. Пусть другие оплакивают своих мертвецов, сколько им хочется. Но мне нужны еще две вещицы. И ты принесешь их мне. Уля закивала, пытаясь вырваться. Старик разжал пальцы, но тут же вцепился в ее запястье. Чернильная полынь откликнулась острой болью. – Мать этого мальчишки сойдет с ума от горя. И выбросится в окно, – зло продолжил Гус. – Ты же знаешь, как это больно, как невыносимо терять кого-то. Такого юного. Ни сберечь, ни защитить. Твоя вина. Ее вина. Нет никакой разницы. Уля из последних сил сдерживала слезы. Она не могла разрыдаться, глядя в лицо Гуса, пока тот упивался ее беспомощностью. А он распахнул дверь и потащил Ульяну к выходу, продолжая говорить: – Хорошо тебе было, пока охота тебя вела? Вкусно, ярко, легко? И нет в тебе совести. Так и должно быть. Всегда. Зачем она тебе, если с ней ты проиграешь, да? – Гус зашелся смехом. – Ты и сама это поняла, не особо и сопротивлялась, любо-дорого было за тобой следить.