Очень люблю и ценю формат настоящих дневниковых записей. Он доносит до нас подлинные мысли и чувства человека, рисует не только его истинный портрет, но и отображает целую эпоху, связанную с ним. Показывает тех, кто был рядом. Это бесценно! Дневник Чуковского во всех этих смыслах является замечательным представителем своего жанра.
Более того - в свете моего огромного интереса к периоду Серебряного века, и большой любви к некоторым поэтам, писателям и художникам, жившим тогда, я не могу не рассматривать эту книгу иначе, чем драгоценный источник уникальной информации. Информации из самых первых рук, на которую действительно можно опереться. Тем более, что Чуковский необыкновенно открыт и предельно откровенен в своих записях.
Они интересны, подробны, поэтичны, иногда хаотичны и отрывисты, порой непоследовательны. Временами на них отчётливо лежит печать его предвзятого отношения к тем или иным людям, явлениям, темам, предметам и вещам, но одно в них неизменно - он честен. И хоть иногда это вызывает чувство, близкое к шоку, но в определённом роде это точно делает ему честь.
Почему-то до этого я всегда воспринимала Чуковского исключительно как детского писателя, хоть и знала о существовании его «взрослых» и серьёзных работ. Это восприятие было безоблачным, позитивным и очень идеалистическим. Замечательный «папа» любимых детских книжек представлялся мне в ореоле самых светлых и добрых эмоций. Здесь же, в своём дневнике, пожалуй, в самый первый раз в жизни я посмотрела на него, как на настоящего, живого человека, а не как на символическую фигуру. По сути - впервые разглядела его в той самой ипостаси, в которой прежде, по нелепости своих детских привычек, даже и не думала всерьёз его воспринимать.
Может и не зря, кстати - осталось теперь, после «взрослого и серьёзного» знакомства отчётливое и не самое приятное ощущение, что моё далёкое и наивное детство стало ещё дальше и ещё наивнее.
Это новое, повторное открытие Чуковского не слишком легко мне далось. Оно получилось двоякое - прекрасное и душераздирающее одновременно.
С одной стороны он оказался совершенно невероятным, обаятельным, умным, мыслящим и тонким человеком. С каким удовольствием я читала его записи в самом начале книги, о том как он рассуждает, что чувствует, что читает и чем занимается в своей жизни. Это был восторг! И длился он ровно до тех пор, пока я не столкнулась с его тёмной стороной (имею ввиду конкретную запись от 10 марта 1901 года).
спойлер
10 марта. Только что побил свою больную маму. Сволочь я такая. Сильно побил. Она стала звать дворничиху. Стучала, рвала окно. Я держал ее, что есть силы. «Смейся, смейся! – говорит она. – И над чем ты смеешься?» А у меня слезы на глазах. «Я этого и не заслуживаю, – я дура, ты умный, а кто ж уму тебя научил?» – Черт возьми, какая я дрянь.
свернуть
Это был самый настоящий шок! Я несколько раз перечитала запись, надеясь осознать, что неправильно его поняла, но нет.
В итоге книга оказалась заброшена на два месяца, в течении которых я пыталась как-то переварить прочитанное, прежде чем смогла отыскать в себе силы и желание вернуться в неё снова. Уже заранее приготовившись, отстранившись от тех неприятных вещей, которые могут повстречаться в воспоминаниях человека, способного на такой поступок.
Будь это дневник кого-то другого, не связанного с кругом, где вращались Гумилёв, Блок, Мандельштам - честно признаюсь, просто бросила бы книгу и не стала дальше её читать. Но с этой я так поступить не могла.
В итоге моральные терзания окупились - впереди в тексте встретилось много ценных свидетельств и упоминаний очень важных и дорогих для меня персон. Да и сам Чуковский тоже ещё не раз удивлял образом своих мыслей, тонкостью и меткостью замечаний, красотой подобранных слов. Хотя и ужасал временами какими-то совершенно грубыми и резкими вещами.
Например, ну как мог человек, написавший такое:
Для Блока Лермонтов – маг, тайновидец, сновидец, богоборец; для Горького это «культурная сила», «двигатель прогресса», здесь дело не в стиле, а в сути. Положение Блока – трагическое. Чем больше Горький доказывал Блоку, что писать надо иначе: «дело не в том, что Лермонтов видел сны, а в том, что он написал “На смерть Пушкина”», тем грустнее, надменнее, замкнутее становилось измученное прекрасное лицо Блока.
Как мог этот человек назвать Одоевцеву «Кульбабой»?!
В общем не дневник, а полный разрыв эмоций.
После него мой взгляд на Чуковского уже никогда не будет прежним. Не будет во мне больше этой безусловной детской любви к нему, но останется отчётливое понимание, что, наверное, он просто живой человек. Несовершенный, полный не только высоких талантов и превосходных душевных качеств, но и дурных тоже. В количестве не меньшем, чем можно заподозрить у прочих людей, не писавших детских книг, на которых выросли целые поколения.
Книгу эту я точно оставлю у себя, точно буду ещё не раз её перечитывать. Но не думаю, что стану покупать следующие части, дневники за 1922-1969 годы.
В 1921 году жизненные пути тех, кого я так сильно хотела увидеть отражёнными в зеркале записей Чуковского, оборвались, а он сам теперь не воспринимается настолько важной и ценной фигурой, чтобы продолжать с ним более тесное знакомство.
