Отзывы на книги автора «Юкио Мисима»

Данная книга стала третьей у автора, которую я прочитала. И она же стала наиболее понравившейся, хотя не могу назвать автора своим. Слишком уж у него интимные отношения со смертью, хотя и со словом он поддерживает близкий контакт. Вот с первого чтения отметила его язык, такой отточенный и яркий, но при этом две другие книги, "Шум моря" и "Золотой храм" шли с напряжением. Здесь не так, эта книга прочиталась влёт, а концовка и вовсе оставила ощущение катарсиса. Хотя она такая... что слов нет.
Моря здесь совсем немного, больше в размышлениях одного из трёх героев - Рюдзи, моряка, работающего вторым помощником на торговом судне. За годы работы он пережил немало на море, при этом отношение у него к нему странное. Ушел с суши он не от любви к морю, а от нелюбви к земле, на которой видел мало хорошего.
В начале романа он встречает женщину и ах! Но романтики в этом романе немного, больше страсти. А ещё есть почти уже взрослый сын, который в компании своих приятелей изучает мир под странным (для меня) углом. Никогда подобный нигилизм не был мне близок, даже в возрасте героя. Так что понимаю размышления Нобору весьма смутно. На страницах книги, описывающих мальчика с друзьями, особенно неприятен был один момент с жестоким обращением с беззащитным созданием.
По итогу данной книги задумалась, а не почитать ли у Мисимы ещё что-то?
Япония меня не отпускает: за март уже четвертая книга, а ещё только полмесяца прошло)

Каждый хочет любить
И солдат, и моряк,...
Только дни тяжелы,
Только дни наши - вьюга.

песня в исполнении В. Леонтьева

Каждый хочет любить и быть любимым равно как и каждый понимает это по своему. Юкио Мисима предлагает отличную зарисовку на тему любви: истинной и мнимой, которая получилась вполне в японском стиле (как я понимаю) : сдержанная, чуточку отстраненная, все за счет полутонов и оттенков, когда нет резких переходов, но оброненное слово или какой-то момент, упомянутый вскользь, говорят о героях и происходящем с ними гораздо больше, чем многостраничные диалоги или описания.

В центре повествования - японская семья Сугимото, проживающая в пригороде Осака. На первый взгляд, все вполне обычно и благопристойно. И было у отца три сына... Пожилой отец, старший сын с женой, жена младшего с двумя детьми и вдова среднего Эцуко, вокруг которой и крутится основная часть истории.

За личной историей главной героини скрываются непростые отношения в семье, на первый взгляд кажущиеся вполне благополучными. Вместе с этим, автор парой зарисовок, сюжетных ответвлений дает почувствовать атмосферу и состояние послевоенной и подвергшейся атомной бомбардировке Японии. За счет этого роман приобретает черты социально-психологической драмы.

Особенно хорошо тут (нужно отметить) Ю. Мисима выстраивает психологическую составляющую внутреннего состояния главной героини и умело играет чувствами читателя по отношению не только к ней, но и ко всему происходящему, заставляя попеременно испытывать разнообразные чувства: жалость, сочувствие, недоумение, понимание....

Намеренно не стремлюсь тут к анализу внутреннего душевного состояния героини (ибо любое слово может стать спойлером), но финал вполне закономерен, хотя это и не отменяет его какой-то обыденной жестокости, исходя из предшествующих событий, так и вполне укладывается в мои представления о стилистике японской литературы и лично автора. Скорее тут поражает другое: самурайское спокойствие после...

P. S. Уже прочитав роман, вполне понимаешь и разделяешь слова из аннотации о включении ЮНЕСКО оного в коллекцию шедевров японской литературы.

Если вы попросите меня пересказать прочитанное, то я, к сожалению, не смогу этого сделать. Всю абсурдность происходящего в книге вам придётся оценить самостоятельно. Но я все ещё могу поделиться своими общими впечатлениями, чтобы вы решили, нужна ли вам эта история или нет.

Молодой человек Ханио Ямада, как классический японец, решается на самоубийство, но терпит полный крах. Осуществить задуманное второй раз у него не поднимается рука. А жизнь тем временем кажется все более бессмысленной и тусклой. Парень ищет решение и находит, казалось бы, самое оригинальное - продать свою жизнь. Выставив объявление, он ждёт покупателя. И он к нему приходит. Но даже при таком раскладе, Ханио придётся очень постараться, чтобы наконец-то умереть. Только вот нужно ли ему это будет также, как в начале?

Могу сказать, что Юкио Мисима - японский автор, которого мне было очень легко и приятно читать. Несмотря на своеобразный культурный вайб, в который довольно трудно погрузиться (лично мои ощущения от всего японского), есть в его истории и что-то знакомое. Более европейское, что ли. Как будто старался автор не только для своих. А раз читать автора легко, значит и понять его не составляет труда. "Жизнь на продажу" - это очень важное послание для тех, кто решил свести счёты с жизнью. На примере главного героя очень хорошо видно, что желание умереть - очень непостоянная штука. Но если вы уже умерли, то никогда не узнаете об этом))) Возможно, стоит дать себе время на размышление, а жизни дать возможность показать вам, насколько интересной и насыщенной она может быть. Смерть и так всегда рядом с нами. Вы всегда успеете с ней встретится. Не стоит ускорять эту встречу, "продавая" свою жизнь направо и налево.

Я не могу сказать, что полностью прониклась историей, но благодаря автору смогла очередной раз по достоинству оценить японскую литературу. Большое ему за это человеческое спасибо.

На этот раз произведение Мисимы не вызвало такого восторга, как первые два прочитанные. Нет, текст очень красивый, и в нём проскакивают совершенно неожиданные (я бы даже сказала - очень современные мысли) вроде вот такой:

Первая влюбленность не сделала Синдзи ранимым. Это свойственно только нервозной столичной молодежи.

Много описаний природы, что невольно наводит на желание сравнить японца с Тургеневым)). Море у него - как живое, почти полноценный участник истории:

Он ощущал гармонию природы, не задумываясь о ней. Казалось, невидимая часть этой божественной природы вошла в него вместе с воздухом и растеклась по всему молодому телу, а шумный прибой огромного моря совпал с ритмом бегущей в его жилах крови. Эти ритмы наполняли его жизнь изо дня в день. В другой музыке Синдзи не нуждался.

Я не очень поняла, почему считается, что сюжет навеян мифом о Дафнисе и Хлое. На самом деле это простая история любви между двумя очень тихими, неприметными, спокойными молодыми людьми. Старший сын овдовевшей матери, чувствующий ответственность за семью - есть ещё младший брат - Синдзи серьёзно относится к жизни, может, даже слишком серьёзно и приземлённо:

Синдзи размышлял здраво. Он понимал, что ему, восемнадцатилетнему парню, еще рано думать о девушках. В городе у молодежи много сомнительных соблазнов, но на острове не было ни игральных автоматов, ни питейных заведений. Даже ни одной официантки не водилось. Поэтому все мечты юноши были бесхитростны. Он мечтал о своей парусно-моторной лодке, на которой будет вместе с братом заниматься прибрежными перевозками.

Девушка Хацуэ - единственная дочь довольно состоятельного отца, который остаётся последним ничего не знающим в деревне, когда начинают ползти слухи об отношениях его дочери с Синдзи:

…Сплетни, которые распускал Ясуо, обсасывали на каждом перекрестке маленького острова, однако до ушей старика Мияды они не доходили.

Папаша буквально сажает дочь под домашний арест, но влюблённые всё же умудряются общаться, оставляя письма друг другу в условленном месте. Через какое-то время отец Хацуэ, организовав парню проверку, оттаивает - и хэппи-энд. Читать повесть в предвкушении сюжетных поворотов и напряжённых чувств не стоит. Скорее это красивые зарисовки с бытовыми подробностями из жизни приморской японской деревеньки...

Вокруг Синдзи простиралось безбрежное море, но фантазии в нем оно не будило. Море для рыбаков — что земля для крестьян. Правда, вместо рисовой рассады и ячменя там шелестели пенные волны, словно молодая поросль на вспаханных землях. На море проходила вся жизнь рыбаков.

Меня предупреждали, что это очень нетипичное произведение для Мисимы, и так оно и оказалось, слишком плавное, слишком спокойное, слишком лиричное, без надрыва, трагедии и любимого автором симбиоза красоты и смерти. Хотя нет-нет, да проскальзывают отголоски чего-то более привычного, например, когда Мисисма описывает бомбёжку рыбацкой лодки, во время которой погиб отец гг, коротко, но довольно ярко и жутко, или в описаниях женской внешности, уж больно оригинальны его сравнения, да и за пасторально-романтической картиной обрывками проглядывает натурализм, ведь чем ещё может пахнуть в хижине бедняка, когда отхожее место тут же в доме.

А так, конечно, это почти сказка, побывавший в Греции автор влюбился в эту страну и взял за основу её миф о Дафнисе и Хлое, переработав на свой лад и поместив главных героев на крошечный японский островок, где население живёт лишь морем. Откровенное вмешательство богов превратилось в походы в храм и туманные знаки, вроде снов, обещающих счастье, исчезла санта-барбара с потерянными и обретёнными детьми-родителями, но осталась суть - искренняя преданная и побеждающая все невзгоды любовь двух юных сердец. Не могу сказать, что люблю подобные сюжеты, но было, как минимум, любопытно посмотерть на такого Мисиму.

Ну и естественно я получила огромное удовольствие от языка автора. Его описания природы, особенно столь любимого мной моря (обожаю водную стихию!) это просто поэзия в прозе. Понравилось мне и описание жизни на таком уединённом острове, где все всех и обо всё знают, но не всегда это в минус, порой сосед готов не только сплетни распускать, но и на помощь прийти. Приятная история, начинать знакомство с автором с которой я категорически не советую, потому что это действительно произведение, выбивающееся по настроению, атмосфере и всему прочему из его творчества. Читать советую тем, кто уже знаком с автором и либо любит его и ему любопытно взглянуть на его, скажем так, эксперименты, либо же тем, кто как раз не сошёлся с основными романами Мисимы, тут у вас есть шанс.

Хорошая незамысловатая история первой любви японских молодых людей из разных социальных слоев. Синдзи - моряк из бедной семьи, несмотря на достаточно юный возраст уже взявший на себя заботу о матери и младшем брате, так как теперь он является главным мужчиной в семье, потому что отца не стало из-за случившейся трагедии, и девушки Хацуэ, дочери местного богатого человека, чьим мужем её отцу в будущем видится совсем другой . Но сердцу не прикажешь, как говорится...

Конечно, на пути к счастью будут препятствия и трудности, тем более если учесть, что действие происходит в небольшой деревушке, где все друг друга знают и всё друг про друга тоже, нет секретов в силу малочисленности и небольшой площади, что является прекрасной почвой для сплетен и домыслов. Но разве любовь не способна творить чудеса ?

Но мне скорее в этом небольшом романе были интересны не столько любовные перипетии, сколько разбросанные по тексту зарисовки о Японии в момент окончания Второй мировой, в которой они оказались в числе проигравших. Упоминания об этих событиях, отношение к ним и жизнь большинства простых людей в этот период, описание природы, быта и ежедневных занятий людей, вынужденных тяжелым трудом добывать себе на хлеб, создают тот необходимый фон, чтобы совсем не заскучать от предсказуемой истории.

В целом, получилось даже несколько необычно, так как зная по предыдущим прочитанным книгам автора его стиль, ни в коей мере не рассчитываешь на непритязательный хэппи-энд, а оно вот как оказывается.

Прочитал это произведение достаточно быстро, в принципе было интересно, но такого я не ожидал. Я понимаю, что дети бывают жестоки, но даже представить не мог что с котят они перейдут на людей. Хотя в принципе Мисима оставляет концовку более менее открытой. Вдруг снотворное не подействует и кроме горечи бывалый моряк ничего не почувствует? Или же эти дети испугаются и в последний момент отступят? Хотелось бы верить в это, но хитрые подростки всё досконально продумали, ведомые чудовищем очень жестоким. Даже если они осуществят задуманное, то никто не кинется искать Рюдзи. Родственников у него нет, а Фусако может легко подумать, что он просто взял и сбежал, не выдержав сухопутной жизни. Мисима стал одним из моих любимых писателей.

Воистину, есть произведения, которые любят и понимают только те читатели, у которых открылся третий глаз, обращённый в глубины литературного процесса. Либо откровенные мазохисты – в принципе, это одно и то же. Что широкая публика находит в Ханье Янагихаре, авторе «Маленькой жизни» и «Людей среди деревьев», я не пойму никогда, например. Насилие над детьми и животными, инцест, натуралистичная чернуха – кому это может нравиться? Очевидно, тем читателям, которые узрели третьим глазом, что замысел автора состоит не в пропаганде педофилии или издевательств над животными, а в чём-то более ценном, а все эти отвратительные вещи – литературный приём.

Ни одна читательская чакра у меня не раскрыта, так что над сценой убийства котёнка в «Моряке…» пришлось крепко задуматься. Зачем она в книге? О чём книга вообще? Если в общих чертах, то история крутится вокруг трёх персонажей: статного, красивого моряка Рюдзи, его возлюбленной Фусако, богатой вдовы, а также сына Фусако, странненького тринадцатилетнего мальчика Нобору. Когда у Рюдзи с Фусако начинается роман, по спокойному пруду идут круги. Крепкая ячейка общества что-то не строится. Хотя есть главы с точки зрения всех троих, «Моряк...» – это очень мужское произведение, Фусако в этой драме где-то сбоку находится. Основной конфликт разворачивается между Нобору и Рюдзи.

Подросток Нобору хочет славы, космической глубины, какой-нибудь соли или перчинки к пресному блюду жизни. Он водится с группой декаденствующих детей преуспевающих семей, среди которых выделяется Главарь. Этот самый Главарь – юный психопат с хорошо подвешенным языком, вещающий друзьям про бессмысленность всего, про ненавистных отцов, прогнившее общество, священную пустоту. Все встречи ребят проходят там, где чего-то ощутимо нет: железнодорожные пути, пустые контейнеры на складе, осушенный бассейн. Главарь – эдакий властелин Пустоты. Способ разорвать бренность существования, по его словам – это совершить какой-то уголовно наказуемый проступок. Крыша у Нобору подтекает. А тут ещё мать завела нового хахаля, и они в комнате занимаются неприличным, что Нобору удаётся подглядеть. Рюдзи в воображении Нобору предстал эдаким Мужиком, Героем – большой, сильный, мускулистый, волосатый, весь спонтанный и в моменте.

Короче, Нобору сотворяет себе кумира. А одетый кумир в свете дня какой-то не такой Мужик, как казалось – глупо улыбается, относится к Нобору, как к ребёнку, не геройствует и долго не уходит в море. Рюдзи тоже страдает из-за того, что он не Мужик. Хочется славы, сражений, какого-то движа, но всё, что есть – монотонная работа на грузовом корабле, не без трудностей, но весьма однообразная и неромантичная. С другой стороны, Рюдзи ассоциирует сушу с дрязгами бытовой жизни, с несчастьями, нищетой и голодом, а море – это всё-таки надежда на приключения, это изменчивая стихия-Ид, соблазнительная женщина, которая не даётся в руки. Как у Рюдзи, так и у Нобору понятия славы, секса и смерти необъяснимым образом собираются в восхитительный Коктейль Мужиковости, три в одном, долой перхоть. Этого Коктейля в обычной жизни категорически не хватает, и героев охватывает тоска по несбыточному.

Мисима опять, в общем, сел на любимого коня. Проблема состоит в том, что в пространстве романа не существует конструктивных способов разорвать ткань повседневности и увидеть небо в алмазах. Нобору причащается к вечности, когда убивает несчастного котёнка, когда подглядывает за матерью и Рюдзи. Росший без отца подросток отчаянно нуждается в какой-то авторитетной мужской фигуре, так что, когда Рюдзи перестаёт соответствовать образу Мужика, у Нобору начинает нехило пригорать. Интересно, что в оригинале название книги, 午後の曳航, можно читать по-разному. Если буквально, то это буксировка корабля после полудня. Последнее слово названия – это омофон с 栄光, что значит «слава». Грех Рюдзи в том, что, вместо того, чтобы достичь славы во второй половине жизни, моряк позволяет женщине взять себя на буксир.

Третий глаз не открывается, но предположу, что «Моряк…» – про утрату спонтанности. С обычными людьми ничего не случается, когда они стареют, заводят семью, теряют сексапил, отказываются от юношеских амбиций, забывают мечту детства. А вот с Рюдзи случилось.

Котёнка, блин, жалко. Это действительно был всего лишь литературный приём.

Во мне что-то надломилось. В судьбе и в жизни и в отношении к искусству..
Интересное чувство: всё надломилось… уцелела лишь беспредельная любовь к смуглому ангелу.
Говорят, в старину, когда в грудь человека попадала стрела, её нельзя было вытаскивать, особенно в бою, а малейший порыв ветра и движение, давили на оперение стрелы, как на рычаг, и человек ощущал невыносимую боль, фактически, от дыхания ветра, от простого сердцебиения, и… быть может, если бы бабочка вдруг села на это оперение, словно на грустный и бледный цветок, от этой боли человек мог сойти с ума или умереть.
Удивительное дело: все эти составляющие, и дыхание ветра и бабочка.. были бы романтической основой в любви, но когда человек смертельно ранен, то, что раньше доставляло бы счастье, теперь причиняет — смерть.

Это какой-то замкнутый круг. Как… письма-лунатики от моей возлюбленной, с которой я давно расстался.
Эти письма, похожи на оперения стрел в моей груди.
Если любимая молчит и не «стреляет» в меня, думая, что мне без неё будет легче, мне становится невыносимо больно, так больно.. что вены на запястьях, тоже, как цветы-лунатики, медленно раскрываются в ночи, на залитой лунным светом, пруду постели, а если письма приходят.. моя грудь и плечи и бёдра… все в оперениях писем, и я словно прикован к постели, как святой Себастьян, на картине Гвидо Рени, пронзённый десятками стрел.
Это какие-то игры зверей. Ведь и бабочка — зверь, прости господи, и стрела, и сны-лунатики, мои и смуглого ангела, по карнизу счастья идущие друг к другу. Да и жизнь — тот ещё зверь, чего уж там. А смерть? Может она единственная, кто не…

Да, во мне что-то надломилось в груди, как стрела. Сам надломил.
Открыв «новый» роман Мисимы, который только недавно был переведён, спустя почти полвека после его гибели (словно он написал его в раю), я нервно улыбнулся.. увидев до боли знакомый ад.
Уже в первых строчках романа, читатель знает, что все умрут. Мы видим три могилки, вместе: на них косятся люди.
Почему? Потому что тут захоронена прекрасная смуглая женщина, её любовник-непоседа и… муж.
Впрочем, женщина пока не захоронена. Просто стоит камень и ждёт её. А муж и любовник лежат вместе: словно это они… «пара», а женщина… так, их душа. Душа — одна на двоих.

Не так давно я прочёл роман Бальзака — Проклятое дитя.
Там тоже, сразу было ясно в начале, кто умрёт.
Подумалось: я и тут надломился. Есть в этой элегической песне Леры (Спойлер) о смерти в самом начале, какой-то фотографический негатив жизни, как фото влюблённой троицы в самом начале романа, словно свет пишет свою вечную повесть любви, простой свет, из которого состоят и стихи Петрарки и пуля, которой был убит Пушкин, и сверкнувший на солнце, меч Мисимы, которым он убил себя, и даже та песня монаха в конце романа, о лодке, которую записывает заезжий фолклорист, лодке, словно бы выплывшей из посмертного письма Маяковского, это тоже — свет, и поведанная монахом история любви, тоже, соткана из света.

Это удивительно: люди родились, жили, любили, страдали.. чтобы, что? Стать словами в устах одинокого монаха? Стать травкой на могиле? Стать балетом света на карточке, т.е. — фотографией влюблённых Мечтателей а-ля Бертолуччи: это фото мы видим в начале романа.
Может где-то в раю, ангелы смотрят на Землю, как на сумасшедший дом?
Если всё — есть свет и всякое высшее чувство, это тоска по свету, то почему нельзя просто стать - светом?
Зачем нужны в любовных отношениях эти дьявольские карусели в аду, стены, о которые разбиваются сердца и лбы?
Зачем нужны эти страхи, сомнения, гордыня, эго?

Мне подумалось.. а было бы здорово, если бы люди, в ссорах, или в любовных муках, становились бы… зверями.
Это решило бы все вопросы!!
Только представьте: вы ссоритесь с любимым человеком. Вы уже красный, как индеец на пляже в Алупке, любимый человек вас не слышит… как и вы его.
И вдруг.. любимая становится очаровательной кошечкой, которая ласкается к вам.
Ну как? Как можно ссориться с кошкой? Хотя..

А вы становитесь — травкой. В спальне, прямо в постели растёт чудесная травка, в которой кувыркается кошка.
Разве не прелесть? Мне кажется, что беда всех ссор в том, что мы не можем чуточку умереть и на миг покинуть «человеческое».
Что в любви главное? Она и он. Всё что мешает быть им вместе — ложь и мерзость. Даже если это что-то — в нас самих.

Мы не можем вырвать, словно стрелу из груди, эту ложь, и не важно, сомнения ли это, страхи, эго: они так глубоко в нас, до того стали «нами», что вырвав их с «мясом», мы умрём.
Но если в ссоре стать травкой.. или кошечкой. Да даже просто стать… милым потом на шее возлюбленной, как бы говоря ей: ты видишь, мой смуглый ангел, я могу всецело отречься от себя, а не то что от своего «эго», потому что Ты и есть 0 настоящий Я, и без тебя - меня нет. Готов стать хоть потом твоим милым, хоть дыханием твоим учащённым… когда тебя обнимает другой, кого ты любишь. Да даже готов стать твоим белым носочком. Лишь бы быть рядом с тобой, родная.

К чему это я? Да просто, получил недавно письмо от любимой.
И думаю: я ведь теперь не смогу читать что-то, где бы в первых строчках не говорилось о смерти главных героев.
Мол, лишь это нормально и естественно, а всё другое, в том числе и счастье влюблённых, простая жизнь — ложь и бред, мрачное извращение, которое просто стыдно читать.
Что-то надломилось во мне…

Мисима написал этот роман, как некую пародию на пьесу 15 века, основанную на реальных событиях: в девушку были влюблены два чудесных парня. Она любила обоих, но не могла выбрать кого-то одного, боясь причинить им боль.
В итоге, всё закончилось трагично: девушка утопилась, а двое парней, вместе покончили с собой, но душа девушки осталась неприкаянной: мол, это она была виновна в их гибели.
Странно. А разве на земле есть хоть что-то «прикаянное»? Да сама любовь на земле — неприкаянная, от века.
Не думаю, что Мисима писал прям «пародию». Он просто поднял трагедию любви в этом пошлом и безумном мире, где правят не любовь, а звери — мораль, человеческое, жизнь..

Мне кажется, Платон кое-что утаил в своём Пире, описывая легенду о таинственных андрогинах, которые когда-то являли одно целое, их разделили и с тех пор они блуждают по свету как неприкаянные и ищут свою вторую половинку.
Просто мне подумалось: а что.. если существовали некие ещё более фантастические существа, подобные ангелам, которые являли нечто целое, лишь в тройственном союзе? И разлучать их друг с другом, так же изуверски, как разлучать душу с телом, или запястье с кровью: люди и их судьбы, будут содрогаться от боли и кровоточить. А на это будут спокойно смотреть звери — толпа и мораль, или жизнь, и с сытой улыбкой говорить: как хорошо вы содрогаетесь. По всем правилам. Мы.. довольны (тут тон кота Бегемота из МиМ: мы в восхищении, королева!)

В центре романа, как уже догадался читатель, любовный треугольник.
Но это так только кажется. Мы вообще чудовищно ошибаемся о тех линиях, которые прокладывают наши чувства, души: а они быть может преломляются, как свет в линзе, меняя угол движения, а мы по привычке… движемся в пустоте: следуя за своими страхами, сомнениями, обидами, болью…
Не есть ли уже это — спиритуализм смерти и разлука нас — с нечто большим в нас? Измена нас — себе же?
Об этом мораль молчит..
Да и вообще, мы не знаем, каким выглядел бы треугольник у поверхности Чёрной дыры: сколько у него было бы углов? восемь? один? Полтора? Или они мерцали бы, как перегорающая и заикающаяся светом, словно до безумия перепуганная, лампочка в жутком подъезде?

Я к тому, что в любой задаче, много «неизвестных». В прямом и переносном смысле. Иной раз в отношениях, человек больше общается и ссорится не с любимым, а — с собой, со своими страхами, болями, сомнениями. И как индеец, раненый во все ягодицы (ибо убегал от чего-то в себе), приползает вечером к постели, где любимый пьёт чай, и шепчет из последних сил: а…. ты пьёшь чай, пока я истекаю кровью?
И пошло поехало. И вот уже два раненых индейца, в четыре ягодицы, лежат на полу, соприкасаясь лобиками, словно на очень странном свидании, и довольно улыбаются: гармония… всем больно.

Или эпизод из моей жизни со смуглым ангелом: Купидон нас ранил.. в ягодицы. Ибо мы убегали от любви, и вот мы бежим куда-то, как школьники сбежавшие с уроков, счастливые, со стрелами в ягодицах… и мой смуглый ангел спрашивает: Саш, а почему у тебя стрела ещё и.. во лбу, как у индейца?
И тут я смущаюсь и краснею и показываю ей свою грудь обнажённую: там сотни шрамов от стрел..
Целый букет стрел… как в вазе, прости господи: это для тебя, мой смуглый ангел!

Это и правда не простой любовный треугольник в романе.
Муж — прославленный литератор. Циник и бабник. Жена — очаровательная красотка, но… словно чем-то надломленная.
Есть дети, которые словно бы уже рождаются с невидимой стрелой в груди, истекая кровью и крича от невидимых ран грядущей судьбы (почти как ты, мой смуглый ангел..).
И есть юный студент, которого муж взял к себе, помогать в магазинчике цветов.
Как я уже писал, это не совсем треугольник.

Муж, по сути — уже внутренне умер. И это выражается не только в его цинизме, или что он волочится за женщинами, намеренно делая больно жене: в его груди — огромная дыра.
Сартр как-то сказал: в моей груди, дыра, размером с бога.
У мужа, дыра — размером с одиночество его жены.
Жена и правда очень любит его. Но она надломлена. Как и он.
Вроде бы привычный ад любви…. Он вроде бы хочет спровоцировать жену, на ревность, пробудить в ней боль, какие-то явные чувства.
По сути, он и пригласил в дом студента — как любовника для жены.

Это всё тоже «доплеровское смещение», как в Астрономии: муж уже любит как бы в сторону от жены, как и она любит в сторону от мужа, а студент… любит жену мужа, но если бы им дали быть просто вдвоём, то вне боли, они бы перестали друг друга любить, словно муж — является «природным клеем» для их любви. Как и студент, для любви мужа к жене.
У каждого из нас есть такое «смещение».
Например, в романе есть интересный момент такого смещения: жена сердится на студента… когда он ей изменил.
Но знаете за что сердится? Не за сам факт измены ей, а на то сердится, что девушка, которая была с ним, смогла через что-то в себе переступить и быть с её милым студентом-непоседой, а она  — не могла переступить через что-то в себе.

Так бывает порой у писателей: текст выходит из под контроля, и писатель становится как бы своим персонажем, но в жизни.
Так и у актёров некоторых бывает, которые повторяют судьбу сыгранных героев: если их душа и судьба — израненные и слабые.
Но муж нашей героини, внутренне умер. Он разуверился и в людях и в боге и в жене и в себе, в прекрасном.

Он искренне думает, что пока всё под контролем. Что пьеса жизни, задуманная им, пишется по плану. Но на самом деле.. уже пустота в нём, пишет свою мрачную пьесу.
И все герои станут заложниками не только этой пьесы, в мире, где умер бог — а значит и любовь: люди становятся бездарными и бесприютными актёрами, заложниками своей внутренней пустоты, своих внутренних зверей.

Если бы я был режиссёром в театре, я бы поставил эту пьесу, не на земле: где-нибудь на далёкой звезде, где гравитация буквально придавливает людей и их судьбы, — к «земле».
Актёры, в моменты полнолуния, передвигались бы по сцене  — ползком, в муках. Как.. живые и раздавленные чувства.
Я серьёзно. Вся проблема героев… вечна и почти банальна, просто Мисима по-японски заковыристо поднял это на совсем иную высоту.

Ничего не стоило бы героям, стать счастливыми, просто… разговаривая друг с другом. Не утаивая свою боль, страхи.
Нужно было просто переступить через тёмную трещинку пустоты в себе.
Но вот беда: чтобы переступить, порой нужно, что бы другой тебя подхватил в этот миг, дал опору твоей измученной душе.
А что делают наши герои? Они прыгают как раненые звери, через пустоту.. и попадают в пустоту другого, в их раны и крики, или в свою пустоту. И всё по кругу..

Так на поверхности чёрной дыры, на горизонте событий, свет и время прорастают как травка: свет может преодолеть 3 сантиметра, за… миллион лет.
Чувства героев, словно бы попали в некую чёрную дыру: боли, сомнений, обид… не важно.
У них больше отношения, с обидами и болью в себе, чем друг с другом, и отношения эти — развратные.
Господи.. де Сад мог бы поучиться тому, что мы делаем с нашей душой или воспоминаниями, в моменты обид, гордыни, сомнений.

Про мужа понятно: он ментально умер. И ему, не способному чувствовать жизнь и себя, нужны дополнительные стимулы, чтобы хоть капельку себя ощущать - живым: поэтому жизнь удваивает себя, как эхо в аду: он приводит в дом к себе, любовника для жены: чтобы быть соглядатаем.
Как там у Тютчева? — Так души смотрят с высоты, на брошенное ими, тело.
Но иногда.. тело так смотрит на душу: со стороны.
В некоторой мере, Мисима описал метафизическую и хтоническую природу «куколда». Точнее, подняв данную проблему, до этого уровня: в этом плане русская и японская культура, очень близки.
Мисима поднял это до горних смыслов: ибо каждый из нас, в том или ином смысле, является «соглядатаем» нашей подлинной природы, наших надежд, любви. боли.

Мне даже кажется, что образ мужа, заманившего в свой дом, юного любовника для жены, напоминает странный апокриф об Амуре и Психее.
Чудовища в темноте, нет. Есть чудовищные отношения жены и мужа. И есть Амур, который влетает на огонёк двух мучающихся влюблённых, и в итоге, Амур, сходит с ума от боли и любви и утрачивает свой небесный образ, превращаясь.. в чудовище.
Вместо классической стрелы, пущенной в грудь, по голове нашего мужа, прилетает — большой гаечный ключ.
Муж не умирает, он становится инвалидом. А нашего Амура-студента, сажают в тюрьму.

Но не надолго. Он выходит из темницы и его встречает… любовница. И они снова едут домой, где их ждёт муж-инвалид. И всё продолжается по новой.
Это — типичная цикличность в аду, где всё по кругу. Как по дантовым кругам, так похожих на круги контуженных во время войны, ласточек, вращаются споры влюблённых, которые не могут договориться… и всё по округу, по кругу.
Боже.. когда уже люди поймут? Нельзя о душе, Любви и Прекрасном, договориться на уровне «человеческом», с его инфернальными и ущербными красками морали, эго, сомнений, страхов, обид, да даже — мужского и женского.

Всё равно, что дать человеку красный фломастер и потом сетовать на него, что он не так нарисовал травку и ангелы у него похожи на индейцев в Алупке.
Здорово было бы в ссоре умирать на время и превращаться в травку, или в осенний клён.
Представляете? Ссорились два человека, красные уже, как уснувшие на пляже в Алупке, индейцы, и вдруг — осенний клён так романтично шумит о чём-то, и травка под ним замерла и слушает, слушает. И кленовый листок, словно сердце, отрывается от веточки и падает на травку, целуя её… снова и снова, целуя: листопад поцелуев; слова становятся поцелуями. Мелодией поцелуев. Вальс поцелуев..
Обращение к прекрасному ангелу на 23-м этаже:
- Можно вашу милую улыбку пригласить.. на танец?
- )

И вот тут есть интересный момент.
Мне показалось, что Мисима намеренно обыграл в романе.. Братьев Карамазовых Достоевского, чудесно всё перемешав. Как кошка в детстве, помните? Вы строите карточный домик, строите весь день, на полу… и тут, влетает кот, с такими очумелыми глазами, и пригнутыми ушами, словно за ним гонятся кавалерия индейцев… в Алупке. И роняет ваш домик. И убегает, так на вас посмотрев, словно вы тоже — индеец.

Так вот, представьте, что вместо Дмитрия Карамазова, влюблённого в Грушеньку, которую любит его отец, её любит — кроткий ангел, Алёша.
Вместо пестика, которым Дмитрий разбивает голову отцу, юный любовник (Амур), видя, как муж бьёт жену, бьёт его по голове гаечным ключом, который он прихватил на улице, так же странно, как и Дмитрий, пестик, словно это живое существо и оно жаждало годами, веками, изменить и свою судьбу и вашу, судьбу, став её частью.
Я даже нашёл в романе Мисимы нежную аллюзию на экстаз Алёши. Помните, когда Алёша возвращался домой, то увидел над собой огромное звёздное небо и упал на колени пред его полыхающей красотой?

Вот только наш юный Амур, японский «Алёша», увидев прекрасное звёздное небо… сравнил его — с плесенью.
В этом есть своя логика: если в человеке растёт чёрная дыра пустоты и боли, она увечит его душу и восприятие красоты и любви: хтоническое в человеке видит во вне — себе подобное.
Кстати, концовка романа Мисима, тоже, Карамазовская. Помните чем закончились Карамазовы? Проповедью Алёши, мальчикам, после похорон Илюшечки, возле камня.
Именно этот камень «проявится» в конце романа Мисимы. Это могильный камень, в тройной могиле, но под этим камнем… пока никого нет: это словно место для «Нас».

Не стоит думать, что роман вращается лишь вокруг этой душной трагедии, а-ля Любовник Леди Чаттерлей: муж-инвалид , жена и любовник-садовник (хвост даю на отсечение: тут Мисима поиграл и с этим романом, но как и Достоевский или Набоков, он берёт избитый, почти бульварный сюжет, и поднимает его на звёздную высоту. Кроме того, в отличие от романа Лоуренса, муж-инвалид, вполне дееспособен. Он не совсем парализован, и может даже ходить, и почти говорит, но больше — улыбается: чеширский человек, от которого осталась — улыбка: человек, который был улыбкой: хорошее название для грустного рассказа).

Роман совсем о другом, и в нём есть много косвенных ответвлений. Например, если продолжить аналогию с Братьями Карамазовыми, то образ Грушеньки смещён в сторону, как световая волна от звезды в «Смещении Доплера».
Это милая дочка садовника, уже в возрасте, работающего у мужа с женой.
У Грушеньки Достоевского, была гитара. У японской Грушеньки — укулеле.
И у неё есть мрачная тайна: её изнасиловал в детстве… отец. У которого умерла жена,- её мать.
В романе вообще основная тема — одиночество. Кричащее одиночество: быть может, самый страшный зверь, увечащий нас.

Один из самых светлых моментов в романе — клятва нашей японской Грушеньки — на удивлённой кошке, в баре (руку возложила на неё).
Она переспит только с тем.. (ла-ла-ла), а если не сдержит слово… станет кошкой.
Господи, какая прекрасная клятва! Вот бы так везде! И на кошке клясться бы, и на дворняжках бездомных, и на травке осенней… на дождике вечернем: мужчина идёт вместе с женщиной по парку, замирает на миг и протягивает руку перед собой, ловя дождь, и говорит: любимая.. я так сильно тебя люблю, что если однажды предам тебя, то стану.. дождём.
Как я хочу, чтобы такие клятвы сразу сбывались, как бы внахлёст чувствуя будущее!

Представляете? Идёт женщина с мужчиной, и вдруг.. мужчина становится дворняжкой, жалостливо подгибая хвостик.
Или дождём становится…
Оглянешься с грустно улыбкой в парке, а там расхаживают девушки с кобелями, кошками, козлами, прости господи.
Люди бы боялись клясться.. потому что знали, что какую бы прекрасную маску «человека» или романтика они не носили, где-то в каждом из нас, живёт — зверёнок.

И лишь от нас зависит, он вырастет в зверя злого, или останется прекрасным и милым зверёнком.
Быть может в этом и урок романа Мисимы: в любви, горит единый с адом и раем, огонь. И он сжигает всё ложное в нас, и мы становимся теми, кто мы есть на самом деле. Потому многие бессознательно боятся любви, или симулируют любовь, лгут себе… ибо знают, что любовь может сорвать с них последнюю «человеческую» маску, и люди увидят лик — зверя.

Это страшно? Смотря для кого. Многие так привыкли… к звериным играм. Порой посмотришь на счастливых людей и их сытое счастье: выглядывают мордочки и усики. Да это мышата! Или кошечки… или чудесно подстриженные собачки.
А люди? Где люди?? Хотя.. иногда лучше стать дождём, или травкой, хотя бы на ночь, чем быть этим жутким зверем  — Человеком.

Наверно об этом и роман: можно быть парализованным, как муж героини после того как его ударили ключом, но не физически, а — ментально, судьба и чуткость, сердце, любовь наша, могут быть парализованы. Просто герой Мисимы, гармонично выравнивает «атмосферное давление» между судьбой и душой.
А мы? Мы порой не замечаем, что некие области нашей души и судьбы, парализованы, что мы чудовищно хромаем и мямлим в чувствах, увеча свою душу и тех.. кого мы любим, или кто любит нас.
Страшно то, что каждый из нас, в той или иной мере, парализован. Просто боимся себе признаться в этом. Игры людей..

О мой смуглый ангел, как бы я хотел, чтобы наши могилки были рядом.
Понимаю, этот цербер — мораль, и люди, не допустят этого.
Но у меня есть гениальный план: когда я умру — а я умру раньше тебя - я сделаю завещание, чтобы мой прах не хоронили до времени.
Когда-нибудь нескоро, ты, и твой возлюбленный, будете лежать вместе, на кладбище. Две могилки в Москве..
И вот однажды, ночью, некая старушка, словно лунатик, прокрадётся к вашим могилкам, прижимая к груди, вазочку с моим прахом, словно букет цветов, и похоронит мой прах.. в твоей могилке, точнее, у твоих милых ног.

Словно кошка, ночью пришедшая к своей хозяйке, и свернувшаяся в тыльной стороне коленочек, словно бы специально созданных для отдыха кошек ночью, в тёплый клубочек, я найду покой в твоих милых ножках, которых я «недоцеловал» при жизни.
Мы будем похоронены вместе: ты, твой любимый и… я, травка, в твоих милых ногах.
Мы будем снова вместе.. хотя бы так, любимая.

История вдовы в патриархальной Японии. Невероятно тонкая работа проделана мужчиной: он подробно и очень достоверно описал, что чувствует та, которую не любили, та, которую безответно любят, что приходится терпеть, как к случившему относиться и т.д. Причем все это в японском мире, где эмоции могут поломать жизнь, а изменение позы тела - уничтожить репутацию.
Как скрыть чувства, как выразить боль? Ответ неутешителен, но точен: в этом вам помогут самые низменные порывы. Только они у автора и обладают настоящей эффективностью.
Но предупрежу сразу: ощущение хождения по стеклу нет. Это страшно, но увлекательно. Ну и, конечно, пропитано японской эстетикой.
Много написано про чувства. Но, как это характерно для народа восходящего солнца, экшен обманчиво умеренный: только ты уверился как ничего не будет, как бац! и все побежали вершить судьбы.
Очень харАктерное и атмосферное произведение.