feb23sale

Роман

Роман
Читайте в приложениях:
Книга доступна в стандартной подписке
210 уже добавило
Оценка читателей
3.78

«…Сосновый бор. Он всегда поражал Романа единством и монолитностью. Как сильно разнится он с простым смешанным лесом, высылающим навстречу путнику сначала кустарники с подростом, потом подлески и одиночные деревья, а потом уж наползающим стихийно, где дубом, где березами, где осинником вразброд, подобно пестрому войску наших предков. Не таков сосновый бор. Нет перед ним ни подлесков, ни бурьяна. Он наступает широким фронтом, сразу обрушивая на путника всю свою вековую мощь и разя его в самое сердце.

Роман замер, пораженный величием и красотой…»

Читать книгу «Роман» очень удобно в нашей онлайн-библиотеке на сайте или в мобильном приложении IOS, Android или Windows. Надеемся, что это произведение придется вам по душе.

Лучшие рецензии и отзывы
yrimono
yrimono
Оценка:
130

Зачем Роман Лексеичу топорик?

Дорогия пользувутеля тырнет-сайту ливелиб-точкару. Пишет вам, соколики да лебедицы, Лета Лексевна, бабушка Танюши Манюшиной, из деревни Малыя Какуши. Моя внученька, чур ея ото всякого злодеяния, младая отрочица, нежного осьмнадцатилетия от роду, узнала с вашево сайту об так обзываемом писактеле Сорокине, а я б ево Порокиным наименовала, чево ему клицее намного было б, ибо какой он писактель - чорт рогатый вот он хто есть, аспид в козлином руне, своих лукавоимных вредочернильных делов курочец. Кстати, здравствуйте, милыя. Дык вот, прочла моя внученька, красна девица невинная, книжицу ентого птицефамильца-лихописца и в церкву божию севодня не пошла. Ан и дед мой, Митрофан Ильич, тот што муж, хотя и есть сам теребень кабацкая, но на заутреню завсегда йдёт, хотя и приснёт бавалыча иной раз во храме али у калиточки во дворе. А эта в отрез отказывается, бесова дурь ей взбрела. Возрешила тадыть я и сама сию отраву для ума познать, штоба смекнуть, как разуму-уму малУю поучать, с чем дело имею. Итак, села я на заваленку с подсолнухом черносеменным, да кваском домашним, хлебным, очки надела: как тилигент какой, сижу, книжую. Роман "Роман" - эвона как обозвал, окаяннай, дажо думыть лень ему было. И героя так же - Романом окличил, дармоед чортов, небось деньги плотют, я б такого работничка кочергами с крыльца да в шею! Но квасу в рот набрав, а терпенья набрамшись вовнутрях своеях, твёрдо продолжила чтению, благова дела заради. И тут, касатики, мне даже пондравилось поначалу, а што, про деревню писано: рыбалочка, грыбки-ягодки, охота (я-то сама не хожу, а дед молодой ходил по утку, бывало). И церковныя праздники, церквы, лесочки, полюшки чистые, добрососедства, да дяла молодыя от чаво уже поотвыклася я, старая, на землице мать-сыра пора мни лежать, да полёживать, дабы тело приобвыкало, свыкалося. А в книжонке-книжице всё застолия, да мысли-рассуждения толкуют, да то да сё да полюшко русское, да тележенька лошадушками запряжёна кудый-то везёт, а там ужо и костерок и до самовара недалече, а там и лес-лесовал пахучий еловый, берёзовый, грибки, лихолесье дремучее, выворотень завалимшийся, луна-солнышко ходуном ходит, люди туда-сюда, застольишко, грибки-маринады, водочка, да наливочка. И Роман Лексеич маслят-то возьмитя, хоспади спаси, к мужику-то к нему ближей нада б. И так мене енто дело закуролесило, што и не заметила, как вечёр настал. Тут дед с внучкой вышли, жрать им подавай. А я в крик, старый ты дурак глаза с утра залил поди хоть одну дровину разруби, а ты Танька хватит ужо как барыня всё книжки читать, иди щти деду свари, да картоху почисти, а то от бездельев ужо окосела, дура ты, зассыха, простихоспадя. Спужалися они моего реакция и разбежались хто куды. А я дочитывать села. А дед Митроха, пужливый до меня стал, как запил, даже чекушку свою выронил. Я ея и оприходовала, хватит ужо ему нажрамшись на печке дрыхнути, да храпом гармоний в избе портить, да и воздух, но ужо не храпом. В общем, дочла я к ночи ближе, допила бутылку водки и стала книжку эту рвать и плявать в неё и другое на неё делать, а потом в дом забежала и крячу: "В стороны все! Прочь с дороги!" И в печь чаго от книжки осталося зашвырнула. И бяжать. В реку плюх и поплыла. Старая, дряхлая, плюгавая, а... Плыву. Выплыла пёс знает где, выхожу на берег, иду к домам. "Сынки, что за улица, Синичкина аль Журавлёва, потерялася не найдуся?" Глядят, как на привидение, крестятся: "Сорокина, бабуль, Сорокина улица". Как? Где? У нас отродяся такой не было! В опщем как домой добралася не помню, но токмо Таньке своей внучке высказала, да и вам, орлики, сказываю: "Книжка - говно, но очень крутая, мне понравилась, хотя у вас свой череп в голове, вот и решайте читать вам такое али нет, мы в дерёвне к говну-то привычныя."

P.S.: Лимерик о прочтении данной книжки. Для интересующихся есть небольшой, переполненный сплошным гноем спойлером рассуждений по сабжу, но в какой форме его подать, я пока не придумал. Думал нарисовать оси координат, где по одной шкале нарисованы штампы классической русской литературы, а по другой - кишки, мозги и т.д. И график... Но вдохновения не было.. рисовать).

Читать полностью
timopheus
timopheus
Оценка:
37

Все произведения Сорокина (кроме, разве что, романов "Ледяной трилогии", которые мне даже понравились) написаны одним стандартным способом. Сначала Владимир Георгиевич демонстрирует нам, что что мегаохрененный стилист. Что он может писать под Тургенева (как в "Романе"), или под гибрид Лимонова с Набоковым ("Тридцатая любовь Марины"), или вообще под кого угодно ("Голубое сало"). И пишет - вроде как и слова красивые, и сюжет какой-то разворачивается, и читать вполне себе интересно, что же дальше с героями произойдёт-то.

И вдруг с Владимиром Георгиевичем приключается апоплексический приступ. Изо рта у него начинает бурно течь пена, руки его кое-как клацают по клавишам, глаза слезятся, в мозгу происходит коллапс. Но Сорокин не сдаётся. Он борется и вместо того, чтобы вызывать скорую, продолжает писать. И пишет, и пишет, и пишет. И пишет. И пишет, и пишет. И берёт топор топор берёт и начинает рубить. Встал и ударил топором по голове. Ударил топором по голове. Топором по голове. Достал кишки. Испражнился. Достал кишки. Размазал...

Ой, простите, меня в сорокинщину занесло, не хотел. В общем, в состоянии абсолютного безумия Владимир Георгиевич всё-таки заканчивает роман, который потом 15 лет никто печатать не хочет. А потом вдруг этот роман объявляют одним из великих произведений современной русской литературы. Но с моей субъективной точки зрения это к литературе имеет посредственное отношение. Это демонстрация способностей Сорокина, прерванная неожиданным приступом. Впрочем, как всегда. 0/10.

Читать полностью
Phashe
Phashe
Оценка:
35

Мне это напомнило стриптиз. Она танцует, медленно подёргивает то трусики, то лифчик, то обнажённая часть груди покажется, то ещё что-нибудь слегка промелькнёт. Смотришь и всё ждёшь, когда же уже дойдёт до главного, но суть стриптиза в том и есть – дразнить, распалять; главного там нет. А потом она резко сваливает, твоё время кончилось, и ты такой сидишь и понимаешь, что тебя сейчас только что неплохо подразнили, возбудили и всё. Сидишь и пьёшь чего-то из своего стакана. А вскоре появится администратор и попросит освободить комнату для приватных танцев.

Конечно, Сорокину хочется за этот роман дать в морду, а потом добавить тяжёлыми берцами по рёбрам. А потом, по старой христианской традиции, пасть ниц и начать молиться, восхвалять и обожествлять того, кого только что принёс в жертву. «Какой человек был!»

Первые пятьдесят страниц: «Это же надо, что за сволочи, что за вредители! Взяли, за ногу его, Тургенева и обозвали Сорокиным, да ещё в интернет выложили, тьфу на таких, срамоделы! Суда им нет». После первого полтинника меня начало подташнивать. Таких сферических характеров в вакууме давно не встречал в литературе: и местный сумасшедший, и добрый барин, и обжора-жизнелюб, и циник-мизантром – все есть и всё в крайне гипертрофированной форме. Просто натасканы все прототипические герои отовсюду из русских романов XIX в. и засунуты под одну обложку.

А потом понимаешь: «Не, ну надо же так, вот же, зачем такие хорошие книги писать? До слёз хорошая. Читаю, и тошнит. Читаю, и тошнит. Ну так характеры прописаны, так быт описан, такие описания красивые! Что читаешь, и тошнит; читаешь, и тошнит».

И, в общем, прочитал уже почти всю книгу, сидишь уже такой, ощущаешь себя несчастной жертвой обмана, которую только что развели, даже грустить уже немного начинаешь, не столько за деньги жалко, сколько за то, что тебя так по мальчишески провели, что повёлся на такую древнюю как мир разводку, что скотские твои желания тебя опять выставили перед самим же собой в жалком свете. Но тут печали внезапно приходит конец – возвращается та самая стриптизёрша, что тебя так раздразнила и так опечалила своим исчезновением. Сама вернулась! Без одежды, вообще без одежды, и стоит даже без волосяного покрова, и без кожи даже, и местами кости даже оголены. Вошла, стоит и смотрит, улыбается, и держит в одной костяной руке окровавленный топор, а в другой кишки, намотанные на кирпич. И ты сидишь такой и думаешь: «Вот это стриптиз! Вот это перформанс!»

Сорокин сделал то, чего все нормальные дети страстно мечтали сделать в свои школьные годы – убить всех классиков и всю классику: всех писателей, все их романы, всех героев, саму идею классического романа. Потом эти дети выросли и стали постмодернистами, объявили смерть романа, а некоторые не просто объявили, да ещё и показали это наглядно.

Сорокин убивает классический русский роман, причём, этот бунт свершается именно так, как и должен происходить русский бунт – бессмысленно и беспощадно; и совершается этот бунт символическим оружием русского бунта – топором.

Нельзя не прибегнуть к той же русской классике, которую Сорокин весело выпиливает вырубает. Неприлично это совсем, но – «Преступление и наказание». Раскольников крушит два черепа, после чего долго страдает и мучается. Роман Сорокина представляет перевёрнутый вариант Раскольникова – он сначала долго мучается в нормальности мира, а потом крушит, только уже не два черепа, а, пожалуй, несколько сотен.

Всё финальное описание убийств и расчленений по сути теряет всякую художественную ценность, но взамен приобретает некоторый сакральный элемент – становится подобием мантры (убийство романа всё же ритуальное действие). В таком тексте появляется некоторый рубленный ритм, который задаётся постоянными повторяющимися действиями и начинает действительно чем-то походить на молитву. Раскручивающийся узор от одного дома к другому; потом от дома к церкви и обратно; потом уже внутри церкви свои узоры, выстраивание тотемов, постоянное наращивание действий.

Постмодернизм провозгласил смерть автора, смерть романа. Вот, собственно, Сорокин это всё и реализовал. Это скорее даже не столько художественное произведение, сколько художественная реализация теоретического манифеста.

Читать полностью
Лучшая цитата
Шекспир и Пушкин, Кант и Моцарт. И это прекрасно, что мы культурные люди. Но! Есть в этом прекрасном круговороте эстетического воспитания и
В мои цитаты Удалить из цитат