marchsale17

Авиатор

Авиатор
Книга доступна в премиум-подписке
12306 уже добавило
Оценка читателей
4.16

Евгений Водолазкин – прозаик, филолог. Автор бестселлера “Лавр” и изящного historical fiction “Соловьев и Ларионов”. В России его называют “русским Умберто Эко”, в Америке – после выхода “Лавра” на английском – “русским Маркесом”. Ему же достаточно быть самим собой. Произведения Водолазкина переведены на многие иностранные языки.

Герой нового романа “Авиатор” – человек в состоянии tabula rasa: очнувшись однажды на больничной койке, он понимает, что не знает про себя ровным счетом ничего – ни своего имени, ни кто он такой, ни где находится. В надежде восстановить историю своей жизни, он начинает записывать посетившие его воспоминания, отрывочные и хаотичные: Петербург начала ХХ века, дачное детство в Сиверской и Алуште, гимназия и первая любовь, революция 1917-го, влюбленность в авиацию, Соловки… Но откуда он так точно помнит детали быта, фразы, запахи, звуки того времени, если на календаре – 1999 год?..

Лучшие рецензии
TibetanFox
TibetanFox
Оценка:
90

«Авиатор» Водолазкина — уникально изданная книга. «Спасибо» — причём именно так, в кавычках, следует сказать издателям, которые решили прямо на обложке разместить достаточно большой спойлер. Так что, если вы лелеете в себе спойлерофобию, то заверните «Авиатора» в газетку, а заодно дальше не читайте мой отзыв, потому что мало ли что.

Спойлер в следующем, чтобы долго не гадать. Главный герой просыпается в больничке и ничего о себе не помнит, потом начинает потихоньку вспоминать (ага, снова Эко! В «Лавре» был «Баудолино», а тут явно «Таинственное пламя царицы Лоаны»)… Вот только со временем какие-то несостыковки. В памяти у дяденьки начало XX века, а за окном уже вовсю кутит безалаберная постсоветская Россиюшка. Тут бы читатель долго гадал вместе с главным героем, что и как, как так получилось — злобные ли инопланетяне промыли его мозг; может быть, душа его вспоминает предыдущее перерождение; галлюцинирует ли он; начитался книжек… Да мало ли что там можно навыдумывать! Авиатор, в конце концов, — наверняка долетался. Упал темечком с небес о землю бренную, да и поехал умишком прямо во времена братьев Райт. Но обложка однозначно показывает, что именно произошло с бедным авиатором. Прикройте её, ради б-га. И аннотацию прикройте.

Теперь бугурт немножечко прошёл, так что пляшем дальше. Авиатор, как можно уже догадаться, с самолётами связан мало. Не летал, не служил, крылья из птичьих перьев на воске не создавал. Вообще, мы с вами, то бишь читатели, куда большие авиаторы, чем он. Парим над текстом, взираем сверху на связь времён, параллели и судьбы. Главный герой тоже так «парил» — над временем, ввинтившись в спираль прошлого и будущего. И эта его историческая память очень всех интересует. Бедного авиатора спрашивают, ну как там, что там было в начале века? Где великие события? Трогал ли ты Ленина за бороду, чувствовал ли запах революции, трепетало ли твоё сердце, когда валы истории крушили всё вокруг? А ему и рассказать-то нечего. Обычный день. Кажется, дождик моросил, на завтрак съел яичницу, чесалась левая нога. Все вздыхают разочарованно, эх ты, всё проспал. Можно подумать, мы сами сейчас чувствует шевеление великой истории, а она ведь постоянно бурлит, вот прямо сейчас, в новостях, за окном. Но мы об этом узнаем только через лет N-десят — из учебников истории.

Автор поднимает интересный вопрос, насколько является воспоминание реальностью. Или это всего лишь нейроны, которые можно потыкать палочкой, сфабриковать, сфальсифицировать, упаковать в баночку, как консервы. Что такое наша с вами память? Что такое память историческая? Если все будут говорить, что кошка белая, а она была чёрная, то какого цвета она будет для будущего?

Отличной приправой к авиаторству стал выбор места действия. Петербург — связь времён видна даже архитектурно, он существует слегка экстравагантно, вне времени, так что никто не будет в нём удивляться конному экипажу или булыжной мостовой. Впрочем, общий ритм жизни по Водолазкину всё-таки изменился. И не только ритм. Вот раньше деревья были больше, трава зеленее, а всё настоящее, хоть и нет такого слова в сравнительной степени в русском языке. Современная жизнь для главного героя похожа на безвкусный соевый «шоколадный» батончик, в котором от изначально заявленного шоколада остался лишь слабый отзвук вкуса. Слишком пресно, слишком утилитарно, слишком быстро. Нет смакования, наслаждения мелочами, всё бы только побыстрее, попроще, поэргономичнее что ли. Для контраста авиатору дана его современная жёнушка. Так как повествование идёт в форме дневников разных лиц, то мы можем и её глазами глянуть на ситуацию. Она не отрицательный персонаж, её прагматичность не является чем-то порицаемым. Скорее, автор сожалеет, что она не даёт современным людям воспарить в небеса, прижимая прочно тяжеленным якорем к материальному миру. У молодого поколения нет памяти, ни исторической, никакой, лишь мещанство и безвкусица. Зато попа в тепле.

Летающий по времени Робинзон Крузо, авиатор без крыльев, художник без кисти, всегда кто-то без… Главный герой оброс воспоминаниями, странными двойниками, окружён «летающими» фамилиями, даже окунулся немного в так активно всплывшую в современной русской литературе тему лагерей (ага, вновь Соловки, но уже скупо, нехотя, как и рассказывал бы, наверное, настоящий очевидец, которому хочется больше сохранить в памяти запах этой мягкой французской булки, а не вонь барака). Он действительно ровесник века, так что вопрос в итоге встаёт такой: если ты ровесник века, несёшь ли ты ответственность за него? Будешь ли ты виноват в том, что сохранил в памяти своей и для памяти потомкам мелочную ерунду — или что-то великое? Что вообще следует помнить: тяжёлый грохот колёс времени или симпатичную незнакомку в трамвае нумер три? Надеюсь, что с меня никто никогда не спросит чего-то подобного.

Читать полностью
yuliapa
yuliapa
Оценка:
65

Я думаю, что Водолазкина похитили. И подменили каким-то другим писателем, внешне похожим, а внутренне - ни капельки. А, нет, лучше так: Водолазкин сам ушел в тайгу, в скит, под именем Федора Кузьмича. А под его звездным именем издают произведения другого автора. И не спорьте со мной, пожалуйста, иначе я не смогу писать нормальную рецензию на этот роман.

Потому что я была восхищена "Лавром". И я до сих пор благодарна Евгению Водолазкину за то прекрасное ощущение удивления и открытия. И я не могу со спокойным сердцем ругать автора, перед которым я, получается, в таком долгу. Он мне, значит, подарок, а я ему что?

Так что давайте считать, что Водолазкина подменили, и я смогу разругать "Авиатора" в клочки. За что?

В первую очередь за хладнокровность. За низкую температуру общего настроения. Несмотря на то, что вроде бы по содержанию должны происходить страшные переживания, я просто читаю слова: "заплакал", "волновалась", "задрожал". Они несут мне информацию, не эмоции.

Это происходит потому, что "Авиатор" - роман идей, а не страстей. Автор строит конструкции из персонажей, расставляет их по местам, прибавляет антуража и символических предметов. Проводит параллели. Отсылает к источникам. Доказывает тезисы. Подкрепляет цитатами. Блещет эрудицией. За всеми этими умственными упражнениями не остается никакого места для живой души, для настоящей слезы или смеха.

И героя своего он не пожалел. Взял, вылепил для своих конкретных целей, дал пожить немного на воле, потом посадил в лагерь. Потом заморозил. Потом разморозил. Потом... Потом показал нам: вот видите, что получается, если делать то и это? Весь роман сделан нам в назидание, в учебу. Чтобы задумались и одумались. А Платонов - так, демонстрационный материал.

И вот что самое обидное-то: его и правда не жалко! Не жалко! Хотя казалось бы, кого и не пожалеть тогда! Но у меня не получилось. Уже где-то с середины романа не то что жалости мне было для него не найти, а досада появлялась, и в конце даже хуже. Ну что он такой занудный? Пишет, пишет... Шелестели листики, трещал костер, капала капель. Да в том-то и дело, что это было раньше живое, и осталось живое - выйди ты на улицу, пойди в лес, послушай! И листики сохранились, и костер можно запались, и капель капает за милую душу. А Платонову это все не надо. Он днем с огнем ищет ТУ капель, 1920-года, и желая ее вернуть, выписывает в дневнике мертвые слова: "капала капель". Как ты при этом разморозишься? Чтобы разморозиться, надо греться! А он не грелся, он не жил в настоящем, а все возвращался, возвращался в свое прошлое, жил прошлым, дышал прошлым воздухом. Эта прошлая, мертвая материя его и сгубила!

Ну что ж ты, Платонов! Хотела я закричать ему в лицо. Не сиди ты над своими тетрадками! Бери Настю, поезжай в лес, на реку. Не на кладбище только!!! На дачу (не на старую дачу, а сними новую дачу, свою). Вскопай грядку, посади редиску, собери новый урожай. Построй сарай, наноси туда дров - и так трудись, чтобы вспотеть, а потом обливаться из рукомойника. Рисуй, да, рисуй картины. Да делай же что-нибудь, елки-палки! Платонов совершенно не созидательный, а исключительно созерцательный персонаж. Он занят, по сути дела, только самим собой - он копит себя, копит маленькие воспоминания и прожитые моменты, чтобы, как в романе Стругацких, потомки могли восстановить его модель по этим деталям. Он пришел в живую жизнь, но не живет, а сразу готовится к смерти и боится умереть, консервирует себя. Стоит ли удивляться, что клетки от такой неживой жизни стали развоплощаться? Я читала, что деревья, которых уберегали от ветра, становились ломкими. Они не могли сопротивляться уже никакому дуновению воздуха. То же и Платонов. Без работы, без спорта, без энергичных занятий он истончился, весь ушел в свое ненаглядное прошлое.

Я сама берегу старый семейный архив. Я люблю черно-белые, а также и другие фотографии. Но в мире накоплено столько информации. Особенно сейчас, когда буквально все документируется, фотографируется, копируется и запоминается. Всё это мервое дело, пока какой-то файл не берет в руки живой человек и не начинает разбирать: это вот Марья Петровна, это Ванька, а это Шарик. И человек своей живой душой возвращает к жизни этих людей - своей памятью, любовью, нежными чувствами. Чтобы прошлое жило, нам надо самим себя строить и беречь. Воспитывать детей и внуков, продолжая линию уже ушедших предков.

Самое интересное, что в конце концов Платонов, кажется, обнаруживает, что все его записи были не нужны. Он вспоминает "надпись на воротах". Немного отступая от текста, скажу для непосвященных, что это была надпись на воротах Фонтанного дома, где жила Анна Ахматова: "Deus conservat omnia" - в переводе с латыни означает "Бог хранит всё" (Девиз графов Шереметевых). Хранит всё! Расслабьтесь, это хранение попрочнее будет и бумаги, и цифры. Просто живите, и постарайтесь, чтобы не было мучительно стыдно за свое нематериальное, но все же никогда не исчезаемое произведение.

Читать полностью
NatellaSperanskay...
NatellaSperanskay...
Оценка:
45

Держи ум твой во аде и не отчаивайся

Старец Силуан Афонский

Придя туда, сказал: прости меня, раб Божий Николай,
что я убил тебя статуэткой Фемиды…

Евгений Водолазкин. Авиатор

1900 год. На Новодевичьем хоронят философа Владимира Соловьева. Менее чем через две недели мир узнает о смерти немецкого мыслителя Фридриха Ницше. Леонид Андреев, любивший проводить часы за его сочинениями, воспримет уход «последнего ученика Диониса» как личную утрату. Через три месяца не станет Оскара Уайльда. 1900 год. Эванс начинает раскопки на острове Крит и находит Кносский дворец, открывая величие крито-микенской культуры. В России наблюдается рост антирелигиозных настроений. Но никто не подозревает, что уже через 17 лет прежняя Россия уйдет в прошлое. 1900 год — год рождения Иннокентия Платонова, главного героя романа «Авиатор». Через 99 лет он очнется в больничной палате и обнаружит, что память его стала tabula rasa, и нет ни единой опоры (вроде имени, возраста и рода деятельности), за которую можно было бы ухватиться в этом незнакомом и абсолютно чужом ему мире. Он будет восстанавливать свое прошлое по крупицам — вняв совету доктора Гейгера, Платонов начнет вести записи, собирая фрагменты утраченной жизни. Он вспомнит детство в дореволюционной России, тягостное время доносов и несправедливых наказаний, Октябрьскую революцию, свою первую любовь и свою первую месть, заключение в Соловки в 1932-м, ужасающие картины обмороженных и ампутированных конечностей товарищей по несчастью. А еще он вспомнит Лазаря…

Платонов не застанет приход Гитлера к власти и триумф «Персефоны» Стравинского, не узнает о смерти Малевича и рождении Канчели, не услышит «Carmina Burana» Карла Орфа и не увидит «Александра Невского» Эйзенштейна. Ему не расскажут о том, что старцу Лаврентию Черниговскому было видение пророка Илии и Еноха (но даже если бы он узнал, «в эпоху аэропланов стыдно быть верующим», не так ли?). Русский народ будет праздновать свою победу во Второй Мировой войне без него. Иннокентий Платонов выпадет из истории. Не умрет, и в то же время едва ли его состояние кто-нибудь осмелится назвать жизнью. Сон без сновидений. Преждевременное вторжение в лимб. Вмерзание в острые льды летаргии. Инфернальный анабиоз. Остановка в пути. В прежней жизни останется все: женщина, боль, преступление. В новой ему придется смириться с тем, что его современники отныне не Блок и Ремизов, а за окном — постсоветская Россия.

Доктор принесет ему занимательную книгу американского исследователя о криогенной заморозке человека. Первые эксперименты по заморозке (животных) начались еще в 17 столетии, но только 1967 году была проведена процедура крионизации человека. Этим человеком стал профессор психологии Калифорнийского университета Джеймс Бедфорд, который явился фактически первым добровольцем. Профессор Бедфорд был неизлечимо болен, и пока метастазы не завершили свое дело, его тело было погружено в жидкий азот (в настоящее время оно хранится в крионической организации под названием Alcor Life Extension Foundation). Профессор все еще «спит». Его гипотетическое воскрешение может произойти лишь при одном условии — ученые должны найти способ вернуть к жизни криопациента, страдавшего метастазирующим раком почек. По непроверенной информации, в 2003 году был крионирован гражданин России, чье имя, естественно, сохраняется в тайне. Получат ли криопациенты второй шанс на жизнь? Войдут ли они в новую эпоху, ощутят ли себя частью истории или, подобно главному герою «Авиатора», не смогут найти себе места и, путаясь в ворохе фрагментарных воспоминаний, утратят всякое представление о самих себе?

— Получается, — спрашиваю я его в один из дней, — дело не столько в том, чтобы заморозить, сколько в правильном размораживании?

— Получается, так.

— Если я правильно понимаю, несмотря на все успехи науки, оживить при разморозке не удалось никого?

— Удалось, — отвечает.

— Кого же, интересно? Бабуина?

Гейгер смотрит на меня сочувственно и как-то даже настороженно:

— Вас.

Он, избежавший старости, придет в мир, где от тех, кого он знал и любил, остались только могилы. Платонов вернется в свою старую квартиру, где, казалось, все еще живут голоса самых близких, самых родных его людей, и в этом пространстве утрат он останется один на один со своими воспоминаниями и обнаженными ранами. Не чудо ли, что его возлюбленная, его Анастасия, все еще жива? Водолазкин — жестокий писатель. Он допускает эту встречу — встречу 93-летней и уже потерявшейся в лабиринте своего подсознания женщины и 30-летнего, когда-то влюбленного в нее мужчины. Он будет менять ей подгузник, омывать ее увядшие чресла, задыхаться от запаха немытого тела, видеть в ее глазах пустоту неузнавания. Что в этот момент может чувствовать человек, буквально вернувшийся с того света и пропустивший собственную жизнь? Человек, опоздавший на поезд, который шел в его (в их с Анастасией) будущее? Что он может думать о будущем теперь, когда его, как объект удавшегося эксперимента, показывают по телевизору, а затем начинают узнавать на улицах, задавать идиотские вопросы, предлагать сняться в рекламе замороженных продуктов? Кто для них этот «лазарь» (так в Соловках называли людей, предназначенных для «Лаборатории по замораживанию и регенерации») — воскресший избранник или любопытный экземпляр?

В новой жизни к нему вернется все: женщина (внучка покойной Анастасии), боль, преступление (или, лучше сказать, память о преступлении). В новой жизни шаг его станет неуверенным, память неустойчивой, будущее еще более непределенным, чем раньше. Клетки его мозга постепенно начнут отмирать, Платонов все чаще будет приходить на кладбище, где покоятся его давние «современники», свидетели его прошлой жизни. Доктор Гейгер разведет руками, не зная ответа на главный вопрос. Анастасия, носящая во чреве ребенка, все поймет без слов. Меня как читателя удивляют два момента. Во-первых, почему автор создал своего героя столь неинтересной личностью, которая, пройдя сквозь страшные испытания и вернувшись в мир живых, демонстрирует пример узкого мышления, сосредоточенного на вещах до того обыденных, что делается не по себе. О чем бы мыслил Максимилиан Волошин или Дмитрий Мережковский, окажись они на месте Платонова (речь даже не конкретно о них, а скорее о личностях подобного масштаба)? Мышление главного героя антиисторично (внеисторично), но этот выход за пределы истории не раскрывает перед ним горизонты мифа — Платонов, с детства мечтавший стать авиатором — человек с бытовым мышлением, а значит, так и не взлетевший. Судьба комара или шелест листьев для него неизмеримо важнее научных открытий или исторических событий. Он задается вопросом: «Может быть, как раз для того я воскрешен, чтобы все мы еще раз поняли, что с нами произошло в те страшные годы, когда я жил?» И в то же время он продолжает игнорировать ход истории, который в 1917-м пошел в другом направлении, не оставив ничего от величия той эпохи, что произвела на свет уникальную культуру Серебряного века. Во-вторых, манера Иннокентия Платонова излагать свои мысли почти ничем не отличается от манеры его возлюбленной Анастасии и манеры доктора Гейгера, из–за чего складывается ощущение, что говорит один и тот же человек. Задачей писателя, как мне кажется, не в последнюю очередь является создание литературных героев, имеющих не только характерные внешние черты, но и характерный только им стиль поведения, способ мышления и т.д. Они не могут иметь одинаковый «багаж знаний», одинаковый опыт, одинаковый образ мысли, одинаковую манеру речи. Особенно это касается Иннокентия Платонова — выходца из другой эпохи. В «Авиаторе» не три голоса, а один, который лишь время от времени меняет окончания. Финал произведения остался открытым, и каждый может сам вынести вердикт Платонову: быть ему или не быть.

…закрывая книгу, скажи мне по секрету, любезный читатель, как порешила Фемида?

Читать полностью
Лучшая цитата
В связи с отцом думал о природе исторических бедствий – революций там, войн и прочего. Главный их ужас не в стрельбе. И даже не в голоде. Он в том, что освобождаются самые низменные человеческие страсти. То, что в человеке прежде подавлялось законами, выходит наружу. Потому что для многих существуют только внешние законы. А внутренних у них нет.
11 В мои цитаты Удалить из цитат
Интересные факты
https://youtu.be/h6MRTF-2Uzw
1.Дело № 195 Дмитрия Лихачева

https://youtu.be/h6MRTF-2Uzw
2.https://youtu.be/Xud3j9rrHeM
(Первый советский лагерь в Соловках)

3.это копирайт разговора с писателем о том, как рождался роман, и почему после успешного «Лавра» важно было найти новую форму.



Евгений Германович, пока что мы можем судить о романе по тому отрывку, который опубликован в «Большой книге победителей» и по нескольким страницам, которые вы зачитали вслух для портала Лабиринт. Расскажите, о чем ваша новая книга?

Это роман, совершенно не похожий на «Лавра». Второго «Лавра» писать было нельзя, потому что все хорошо один раз. Я написал роман о ХХ веке, хронологически — от 1900 года до 1999. Это такая странная вещь, которая начинается как обычный фантастический роман... Но «Авиатор» — роман не фантастический. Фантастика может быть чем угодно — каркасом, шуткой... Ведь никого не смущает фантастика в «Собачьем сердце», не в ней там дело. Это история века, переданная не через крупные события, перевороты, войны, а через то, что эти события сопровождало: звуки эпохи, пейзажи, манеру двигаться, манеру говорить, мимику... Что-то из сферы невыразимого, что я попытался выразить. Как это часто бывает: человек пишет роман — роман пишет человека. Так было с «Лавром», он меня сделал лучше. Так и с «Авиатором» — он писал меня и меня изменил.



Как долго вы над ним работали?

Около трех лет. Я человек достаточно предсказуемый: пишу романы примерно одного объема и примерно одинаковое время над ними работаю.


на фото библиотека Дмитрия Лихачева

Не могу не заметить сходство между вашим учителем Дмитрием Сергеевичем Лихачевым и главным героем романа — Иннокентием Платоновым: они примерно одного возраста, оба прошли Соловецкий концлагерь. Эти две судьбы связаны?

Не могу сказать, что они связаны напрямую, но, естественно, описывая человека, попавшего в концлагерь на Соловки, я не мог не думать о Дмитрии Сергеевиче. И они почти современники — Дмитрий Сергеевич 1906 года рождения, а Иннокентий Платонов 1900 года. Какие-то вещи я основывал на том, что я слышал от Лихачева или читал. Но это обобщенный образ: я не могу сказать, что Лихачев — прототип главного героя. В основу воспоминаний Иннокентия Платонова легли воспоминания людей, прошедших Соловки: в 2011 году я издал целую книгу таких воспоминаний, она называется «Часть суши, окруженная небом».



Эта фраза есть в романе.

Да, я перенес ее в роман. Более того, и документальный материал книги я использовал в «Авиаторе». Большое влияние на главы, касающиеся Соловков, оказала книга Бориса Ширяева «Неугасимая лампада».



В описании дореволюционных реалий вам тоже помогали архивы — или это была работа воображения?

Нет, воображение здесь играет не основную роль, я не позволял себе много выдумывать. Есть красота истины. Я много читал воспоминаний, исследований этого времени. Тот же Дмитрий Сергеевич описывал, например, звуки Петербурга: как уколачивали специальными колотушками деревянные шестигранники в торцовую мостовую. Дерево гниет, поэтому часто приходилось их менять, и в городе постоянно стоял стук этих колотушек. Я пытался восстановить в романе запахи города, звуки... Например, крики финских молочниц, которые продавали на Охте молоко... Эти вещи определяли историю, они были ее фоном и одновременно — передним краем. И все это ушло и не попало ни в один учебник истории.



Все ваши книги были оформлены в едином ключе, а обложку к «Авиатору» создал Михаил Шемякин — и это совершенно другая стилистика.

Да, мы знакомы с Михаилом с 2000 года, с момента работы над книгой о Дмитрии Сергеевиче Лихачеве. В 2009-м он создал обложку моего романа «Соловьев и Ларионов». Позже издательство АСТ решило выпустить серию моих книг и оформить ее одинаково. В новой книге сохраняются шрифты, элементы этой серии, но в центре стоит потрясающий, на мой взгляд, рисунок Шемякина. Роман — это работа со словом. Но благодаря Шемякину эта книга получила дополнительное, более глубокое измерение. Ведь книга о художнике, и Михаил изнутри понимает те вещи, о которых я не подозреваю. Рисунок Шемякина очень точно отражает метафизику романа. Михаил его внимательно читал, делал выписки. Если рассмотреть обложку, вы увидите кирпичики со словами — каждый из них несет на себе имена героев или мест, где разворачивается действие романа.



Стилистически «Авиатор» — это дневниковые записи. В книгах, волнующих нас в последние годы — «Письмовнике» Шишкина, «Даниэле Штайне» Улицкой, «Моя рыба будет жить» Рут Озеки использован сходный литературный прием: возникают из прошлого письма, воспоминания, дневниковые записи, которые связывают разорванное время. Почему писатели выбирают такую форму, в которой автор как будто отсутствует?

Думаю, потому что нынешняя литература стесняется своей литературности, и все меньше доверия ее литературной реальности. Поэтому авторы часто выбирают жанры, которые создают иллюзию большей реальности, например, переписку или дневник. И поэтому для «Авиатора» я выбрал форму дневника, который ведет главный герой.


Как вы думаете, откуда это стеснение? Читатель перестал верить?

Это огромная тема, которая меня очень интересует. Недавно в Москве в Тургеневской библиотеке прошло наше совместное выступление с Алексеем Варламовым и Майей Кучерской под названием «Насколько реальна литературная реальность?» На мой взгляд, сейчас меняется целая культурная эпоха, Новое время заканчивается, начинается другая эпоха, у которой еще нет названия. И она предъявляет очень большой запрос на реальность и реальное. Поэтому настолько популярна литература non-fiction. Например, творчество последнего лауреата Нобелевской премии Светланы Алексеевич — это non-fiction, то, что постепенно входит в пределы литературы. Именно потому, что изменился культурный запрос читателя, а в более широком смысле — изменилась эпоха.



Если вернуться к «Авиатору»: знаю, имя Иннокентий выбрано вами не случайно, а случайна ли фамилия — Платонов? Для Елены Шубиной, вашего издателя, это ведь важная фамилия.

Для Елены Шубиной это более чем неслучайная фамилия: она крупный специалист по творчеству Андрея Платонова, которого я бесконечно люблю. Вы абсолютно правы вот в чем: Андрей Платонов интересовался идеями Николая Федорова, идеей всеобщего воскрешения. Помните, один из персонажей Платонова собирает в рюкзак листочки, бумажки — свидетельства времени? Не то ли делает и Иннокентий Платонов, когда он ведет записи, собирает по крупицам прошлое, которое навсегда ушло? Это отчасти такое несовершенное воскрешение или подготовка к всеобщему воскресению. Текст — как попытка воскресить действительность, не ту, что состоит из могучих событий — революций, войн, а ту, которая гораздо ближе к нам: стук дождя по крыше веранды, плач ребенка на соседней даче. То, из чего состоит реальная жизнь.



Робинзон Крузо, который на первых же страницах дважды спасает героя — от инфлюэнци и ада Соловков — он ведь тоже не случаен?

Это великая книга, она в разное время привлекает разных людей и по разным поводам. Это книга моего детства. Когда я чувствую предельную усталость, я представляю себя Робинзоном Крузо — это такая терапия. Представляю себя на необитаемом острове, когда я чувствую усталость от общения, когда очень хочется... не то чтобы одиночества, а отсутствия суеты, которая захватывает и засасывает как раковина. В «Робинзоне Крузо» создан мир, где все ясно, где нет боковых сюжетных линий, и при этом есть очень живой текст. В «Авиаторе» я говорю о том, что история Робинзона Крузо перекликается с притчей о блудном сыне: человек неосторожно распорядился своей судьбой и вынужден приводить ее в нормальное состояние.



После успеха «Лавра» сложно было начать писать с нуля? От вас ждут нового номинанта на «Большую книгу». В каком-то смысле ведь вам пришлось соревноваться с самим собой.

Да, это так. Более того: пришлось начинать не с нуля, а с какого-то минус-пространства. К человеку, который достиг в чем-то успеха, отношение очень внимательное, и это естественно. Я очень хорошо понимаю ваш вопрос. Но, по счастью, литература — это не то, что создается для конкурсов. Может быть, лет в 25-30 я бы тоже шел за этой логикой. Но сейчас, когда мне за пятьдесят, у меня другое понимание успеха. Это понимание скорее связано с древнерусским значением слова «успех» — польза. Я понимаю значение литературных премий — это одна из общественных оценок писательского труда, но пишу не для премий и вообще не для признания. Я не думал о признании, когда писал «Лавра». Я полагал: это так далеко от мейнстрима, что не многим может понравиться. И вдруг читатель принял роман — я был поражен! «Авиатор» очень далек от «Лавра». Я могу лишь ждать, какой будет реакция на этот текст. Буду рад, если он будет понят и оценен, но если нет — приму это спокойно. Я писал о том, что сейчас, на мой взгляд, важно — о личной ответственности за все происходящее.

https://youtu.be/JQYKBPblPB8
https://youtu.be/VBY1PjYJjvA
https://youtu.be/zj0eMruC-nU
https://youtu.be/ywD_87M_-gQ
https://youtu.be/eAJ9gMor8eQ
https://youtu.be/wJgkfkdQ7tk
https://youtu.be/xiPHKTVov-8


Дело Лихачева..
Соловецкий лагерь
https://youtu.be/h6MRTF-2Uzw
https://youtu.be/7hDrvARQyj8
https://youtu.be/hgLJfirUqMI
https://youtu.be/OPIeC2YcHwE
https://youtu.be/8OTjXp1qpAQ
https://youtu.be/O0UJGJwGX1E
Читать полностью