Отзывы на книги автора «Владимир Сорокин»

«Первый субботник» это лингвистическая эквилибристика, филологическая акробатика, жанровая престидижитация, стилистическая буффонада, вольтижировка над обыденностью и эксцентрическая демонстрация оборотной стороны любой медали.
А ещё это лютый и жуткий натурализм. Вот, знаете, есть герои, ставшие литературными колоссами, гигантами, константами этакими, скажем, Айвенго, Шерлок Холмс, Ассоль, д`Артаньян и т.д. Вот вы в жизни таких персонажей встречали? Едва ли. Есть герои более выпуклые и настоящие, скажем, Раскольников, Безухов, Базаров или Катюша Маслова. Такие уже встречаются, но всё же очень редки среди как сельского населения, так и среди обитателей городской черты. Описанные же характеры из рассказов «Соревнование», «Санькина любовь», «Вызов к директору » и «Тополиный пух» окружают нас постоянно: на автобусной остановке, в кафе, в очереди супермаркета. Их можно увидеть субботним утром на далёкой платформе в ожидании электрички синими с похмелья, но они же открывают двери самых чопорных экспозиций в самых заслуженных музеях. Эти люди продают и покупают роскошные автомобили, продираются сквозь джунгли или тайгу к неведомым заветным целям. Эти люди собирают металлолом и ловят кошек в большие мешки. Эти люди наши коллеги, начальники и подчинённые. Бытовые психопаты, непризнанные гении, отвратительные извращенцы, мерзкие эгоисты с поставленным вверх ногами смыслом. Это мы – герои ранней прозы Владимира Сорокина. В рассказах же «Любовь» и «Соловьиная роща» очень чётко выведена схема нашей жизнедеятельности в предлагаемый момент относительного времени, которая не подчиняется каким-то законам и не имеет очевидного смысла. Больше всего она похожа на скомканную и разорванную газету, где некролог наехал на объявление о продаже матраца, а прогноз погоды переходит с пятницы на криминальные сводки, потом идёт воскресенье, а потом почему-то программа передач на среду.
От всего этого становится жутко, мерзко и холодно.

компиляция из изданного, не совсем изданного и раскиданного по паутине раннего материала. единой цельности не обнаружил, читал как вырезанные из литературных журналов пожелтевшие листы. в который раз отмечал для себя парадокс. ранний Сорокин прекрасен в своей придумчивости и очень косноязычен. все его ранние создания чудовищно монолитны, объективно тяжелы и труднопередвигаемы в пространстве. не так грациозно подвергается препарированию несовершенство советской жизни. прет тоталитаризмом из всех межбуквий.

читать имеет смысл лишь в случае острого приступа ностальгии по совку ,)

Оставшись в некоторых эссе верен себе (никто кроме Сорокина всю метафизику России одним азбацем передать не способен ) в других просто по-чеховски классно демонстрирует способность описать ту же пресловутую пепельницу.
Чего вот никак не ожидал в одном флаконе – Сорокин и воспоминания.
Да, конечно , время не стоит на месте но , как-то всё же не совмещались эти два понятия у меня в голове.
Самое главное : мне кажется , эти эссе писал человек довольный тем, как состоялась его жизнь. Вот есть во всех них какое-то общее сквозное настроение внутреннего комфорта.
Но это дело вкуса, и «попадания в тональность» , разумеется . Кому-то просто «не зайдет».
А государственникам и скрепоносцам так и вообще лучше не читать, дабы потом зубы скрипом не истирать . ))

грязная, тёмно-бурая плоть ватника вяло шевелилась, в ней шло какое-то сумрачно-сосредоточенное движение — прорехи затягивались, скрывая прель, разорванные швы срастались, выравнивались, гнилая вата съёживалась, засаленные места теряли свой грязный блеск, ватник светлел и сжимался. Когда стальной докладчик выкрикнул последнее слово и битком набитый приёмник восторженно затрещал — ватник висел на гвозде — аккуратный, тёмно-серый, размером с детскую курточку — кургузые рукавчики свободно вытянулись вдоль стёганых бортиков...

Много думать что я плохой читатель, но кто думать он думать неверно и пошло, потому что я - читатель верный и славный. Потому что я читатель поданый, у меня есть писатель который много и все мне любимые. Я начитан много и любил цитату из знаменитых и известных писатели. О чтении писал поэт: "Читать всем любовно и забавно, все читатели великие и славные, особенно социалистические и народные. Но горе настигнет капиталистических читателе, потому что они читатели не народные и знают мелко всяко!" Я и весь советский народ с этим согласились. Но эти мысли, которые мудрые, не может сравниться с мыслями моего любимого писатель, дорогой и славный учитель, великий вождь и борец за дело рабочих и крестьян в частности, славный коммунист и основатель держав - Сорокин В. Г...
Из писем в редакцию

Уже потом, набравшись опыта в художественной борьбе с капитализмом, блистательный советский писатель Владимир Сорокин напишет замечательные романы, которые станут классикой соцреалистической прозы - это и произведение "Норма" о трудах и днях простого советского народа, и сравнимая по своей лиричности с Пушкиным повесть о чистой любви "Тридцатая любовь Марины", и предостерегающий интеллигенцию роман "Роман", и повествование о чести, верности и дружбе "Сердца четырех"...

Это все потом. Сейчас же двадцатитрехлетний борец за незабвенность пролетариата Сорокин, не отточив еще острие пера, создает маленькие рассказы о жизни нас с вами - доблестных комсомольцев, почтенных ветеранов труда и войны, скромных тружениц домашнего хозяйства и доблестных строителей коммунизма. Рассказы эти, прямо скажем, не идеальны. Этих рассказов не так уж много, чтобы сходу присуждать Сорокину государственную премию. Но все мы помним слова Владимира Ильича: "Лучше меньше, но лучше". Владимир Сорокин ревностно следует этому принципу, и каждый следующий его писательский опыт становится все более красочным, четким, все более отвечающим запросам времени.

Многие критики говорят, что в первых рассказах Сорокина отсутствует та стройность мысли и строгость языка, которыми славится позднее творчество писателя. Кто-то даже рискнул обвинить рассказы "Розовый клубень", "Заплыв" и "Ватник" в чрезмерном использовании иносказания. На это мы можем ответить тем, что в многовековой культуре многочисленных народов СССР иносказание часто используется для создания памфлетов и гимнов Светлому Будущему. Вспомним хотя бы наше народное богатство устной поэтической культуры - русские народные сказки. Разве Иван-дурак не является ярким примером торжества пролетариата над самодержавием? Разве богатырская традиция не является предвестницей появления знаменитых стахановцев? Прежде чем нападать на молодого автора, критики должны были задать себе эти вопросы.

На деле никакой иносказательности в рассказах Сорокина нет - он предельно чист перед главным своим критиком. А главный критик любого советского писателя - Советский Народ. В "Заплыве" автор с предельной ясностью поет гимны нашим военным ("Утро снайпера"), нашим работникам в сфере досуга и отдыха ("Полярная звезда"), нашим ударникам труда (заглавный рассказ "Заплыв")... в конце концов, что такое рассказ "Ватник", как не прославление советских семейных традиций, советского строя и Советского Человека?

Да, некоторые рассказы получились послабее прочих, но в финале сборника мы вдруг обнаруживаем три восхитительных произведения, которые потом войдут в состав "Нормы". И тут взыскательный читатель понимает, что "Заплыв" - в норме. Читатель - в норме! Критики - в норме! И у прекрасного писателя Сорокина тоже все в норме, потому что он свою норму выполнил!

Одним словом, редакция нашего журнала хотела бы обратить пристальное внимание читателей к этому сборнику ранних рассказов Владимира Сорокина, а самому писателю пожелать и дальше ударно трудиться и не только выполнять, а перевыполнять свой писательский план. Также напоминаем, что заплыв лучших пловцов Москвы и Подмосковья с цитатами из "Голубого сала" состоится уже на следующей неделе в честь начала четвертого чемпионата по гнойной борьбе. ТЕЛОМ И ДУШОЙ! Ура!

В рецензии использован отрывок из древнего-древнего сочинения китайского студента об А. С. Пушкине.

Новый сборник короткой прозы Владимира Сорокина слишком короток, чтобы рассчитывать на новое слово и новый этап в творчестве живого русского классика. Скорее, на его примере можно поговорить о некоторых незаживающих темах и усыновлённых приемах, которые я мог бы назвать визитной карточкой автора, если бы не рисковал после такой банальщины узнать себя в одном из его зловещих героев. А в том, что почти все они зловещи, сомневаться не приходится.

Метафизически Сорокин — чистейшей слезы гностик, для которого сей мир — ад настолько глубокий, что бесполезно и пытаться выбраться на свет. Да никто и не пытается; даже не приходит в голову пытаться. Когда-то дав уничижающую характеристику роду человеческому — «мясные машины», Сорокин занялся их коллекционированием, создав в итоге уже приличный автопарк. К роскошным предвидениям новых опричников или book’n’griller’ов «Белый квадрат» добавляет типажи поскромнее: богемных поэтов и инфернальных телевизионщиков. Впрочем, куда пронзительнее образ обывателя, нашего современника, всегдашнего эвримена, тщательно портретируемого ещё со времён «Нормы» и «Очереди». Здесь можно усмотреть один из главных рецептов короткой прозы Сорокина: начинается сюжет с вполне безобидного времяпрепровождения, застолья, светской беседы, которые вдруг прерываются безумным абсурдом вроде показывания друг другу анусов и совместного смертоубийства. Так в центральном рассказе сборника «Ноготь».

Вообще все герои Сорокина много едят, дерутся, совокупляются, совершают всевозможные телесные движения. Есть соблазн назвать это новым раблезианством («Теллурия» наиболее близко подошла к воспеванию здорового животного начала), если бы гностицизм Сорокина не был так радикально противопоставлен ренессансному сознанию великого французского гуманиста. Где Рабле возвышает телесное, утверждая и его божественную природу, там Сорокин не усматривает ничего, кроме звериной плоти, низводя дух до естественного отправления, до бессознательного гула, до до-до да нет ух ох ах бей бери беги хватай давай могай блин блё бла ту-ру-ру отбирай наливай давай-давай ох ух ах бессмысленного междометия. На месте того, что когда-то называлось человеком, теперь образовалась зияющая пустота, гудящая сквозняком дыра, страшное в своей незримости ничто. Попробуйте нарисовать на холсте или бумаге белый квадрат — вот это оно и будет.

Вслед за человеческими закономерно развалились и прочие скрепы, например государственные. На тему «Россия в произведениях В. Сорокина» впору задавать школьные сочинения (впрочем, с пометкой 18+, так что всё же университетские). Материалу добавляет и «Белый квадрат». В одноимённом рассказе герой воображает родину в виде гиганской спящей вши, очередного пробуждения которой мы «ждём с нетерпением и ужасом». Ещё более иллюзорной представляется Россия в рассказе «Фиолетовые лебеди». Здесь она «как бы страна»: с «как бы царем, как бы боярами, как бы холопами, как бы церковью, как бы законом, как бы бизнесом» и т. п. Реальны только ядерные боеголовки, да и они на поверку оказываются сахарными, сахар растворяется в чайном стакане, а стакан — во сне; в финале лебеди, подобно Ивиковым, готовы изобличить убийство традиции и смысла, да только перед кем? На мавзолее одни зооморфы...

Лишь один рассказ выбивается из этого минорного гностического ряда. «Ржавая девушка» выглядит скабрезной шуткой, эротическим анекдотом, но при всём своём постмодернизме и антифеминизме он неожиданно предлагает естественное, «человеческое» решение; проблема устранена, желание сбылось, солнце светит и радует снова. Вина ли Сорокина в том, что это единственный рассказ сборника, чьё действие происходит явно не в России? Сколько ни черти квадрат на снегу, дом не построишь...

Достоевский дочитал последнюю страницу, посмотрел куда-то чуть левее собеседника, посидел так с минуту, потом вздохнул, покачал головой.
-Ну что опять то не так, Дядь Федь? - заёрзал на стуле Сорокин. Было видно, что он нервничал и что мнение почтенного писателя земли русской очень важно для него.
-Ну как тебе сказать, сынок? Вроде и ладно всё, а вроде и не хватает чего-то, - задумчиво ответил тот. - Вот "Тимка" - очень хорош, прям за живое берёт. Когда "Смирнова" читал, смеялся очень. Это твоё "Смирнов шёл к охранникам", художественные образы, которые ты применяешь - всё очень сильно, - продолжал Достоевский. - "Кухня" прекрасно написана, прям чувствуется ностальгия по утраченному, по ушедшей эпохе, которую уже не воротишь. Сейчас то у всех почитай мебля из ИКЕЙ всяких, никакой уникальности. Прийди к десяти своим друзьям, у всех одинаковые кухоньки: белые, чистенькие, светлые, мебля фирменна, а индивидуальности нет, всё унифицированно. И что отрадно, ты не пытаешься давать оценок мол плохая эпоха была или хорошая, просто со стороны описываешь. Да делаешь это так мастеровито, что внутри просыпается что-то, переворачивается, думы всякие в голову лезут... - Достоевский замолчал, перевёл взгляд на окно, сидел так около минуты, почёсывая густую бороду. - "Путём крысы" - тоже из этой когорты - ностальгический, грустный, за душу берёт...
Сорокин улыбался, довольный словами "Великого Русского".
-Ты погоди скалиться, - осадил его "Великий Русский". - Это же ещё не всё, у тебя то кроме названных поди другие в загашнике имеются, так ведь? - прищурился мэтр. -Слишком ты уж в этот раз с половой темой переборщил, ох лишнего хватил. Да и пьеса твоя эта, как там её... - Достоевский перевернул лежавшую на коленях книгу. - А, "занос", точно. Запамятовал совсем. Вот не совсем понял её я. Слишком уж этого твоего сюрра много. Ну а в целом - хорошо, я доволен.
Достоевский встал, потянулся, подмигнул Володе левым глазом, сплясал ирландскую джигу, поворотился вороном, каркнул три раза и улетел в открытое окно.

Жадно хватая воздух, Сорокин проснулся. Посмотрел на электронные часы на тумбе, зелёные цифры показывали 3.16. Жена что-то промурчав во сне перевернулась на другой бок. Сорокин встал, сунул ноги в потрёпанные, коричневые тапочки с зайцами. Прошёл в ванную, пустил воду, умылся. Из зеркала на него смотрел импозантный мужчина, седой, с длинными патлами. "А всё потому что давно норму не потреблял"- подумал он -"Надо будет возобновить".