Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Чрез лихолетие эпохи… Письма 1922–1936 годов

Чрез лихолетие эпохи… Письма 1922–1936 годов
Читайте в приложениях:
Книга доступна в премиум-подписке
39 уже добавило
Оценка читателей
2.5

Письма Марины Цветаевой и Бориса Пастернака – это настоящий роман о творчестве и любви двух современников, равных по силе таланта и поэтического голоса. Они познакомились в послереволюционной Москве, но по-настоящему открыли друг друга лишь в 1922 году, когда Цветаева была уже в эмиграции, и письма на протяжении многих лет заменяли им живое общение. Десятки их стихотворений и поэм появились во многом благодаря этому удивительному разговору, который помогал каждому из них преодолевать «лихолетие эпохи».

Собранные вместе, письма напоминают музыкальное произведение, мелодия и тональность которого меняется в зависимости от переживаний его исполнителей. Это песня на два голоса. Услышав ее однажды, уже невозможно забыть, как невозможно вновь и вновь не возвращаться к ней, в мир ее мыслей, эмоций и свидетельств о своем времени.

Лучшая рецензия
Anvanie
Anvanie
Оценка:
33
"Беззащитность - как результат немыслимой откровенности..."
(с) Н. Эйдельман о Марине Ивановне Цветаевой
Название этой книге дала строчка из стихотворного цикла Марины Цветаевой, посвященного Борису Пастернаку.
Час, когда вверху цари
И дары друг к другу едут.
(Час, когда иду с горы):
Горы начинают ведать.

Умыслы сгрудились в круг.
Судьбы сдвинулись: не выдать!
(Час, когда не вижу рук)
Души начинают видеть.
Познакомились они в послереволюционной Москве, но по-настоящему открыли друг друга в 1922 году, когда Цветаева была уже в эмиграции, и письма на протяжении многих лет заменили им живое общение.

В этом издании, как нам обещает аннотация, переписка двух поэтов впервые представлена в наиболее полном объеме. Примерно три четверти текстов прежде никогда не публиковались (среди них - более восьмидесяти писем Пастернака и почти столько же тетрадных черновиков и фрагментов писем Цветаевой, оригиналы которых утрачены). Впервые публикуется и ряд сохранившихся автографов стихов Цветаевой и Пастернака, которые они посылали друг другу.

Два великих русских поэта пишут друг другу откровенно о своей личной жизни. о "творческих планах", обсуждают важные события (смерть Есенина, смерть Маяковского) и занимаются профессиональными разборами произведений друг друга. Так, то, что они писали друг другу, далеко выходит за пределы собственно их взаимоотношений. Характеристики людей, событий, атмосферы, взгляды на судьбу и литературу прописаны здесь так, как, может, ни в одних других письмах, которых оба поэта написали немало, в том числе и в годы, когда велась их переписка.

Многие страницы, строки напоминают не столько письма, сколько поэтическую прозу, в которой формируются строки, строфы, заглавия, темы, которые дальше попадали в создававшиеся Цветаевой и Пастернаком литературные тексты.

Цветаеву и Пастернака связывала искренняя дружба. А также чувство влюбленности, поскольку, например, для Цветаевой определяющим в отношениях было душевное (духовное даже) единство и если оно присутствовало с кем-то, то поэтессе уже не важно было - женщина это или мужчина - она влюблялась в этого человека. Так, чтобы сообщить Пастернаку о разрыве с Родзевичем в январе 1924 года Цветаева пишет:
"О внешней жизни. Я так пыталась любить другого, всей волей любить, но тщетно, из другого я рвалась, оглядывалась на Вас, заглядывалась на Вас (как на поезд заглядываются, долженствующий появиться из тумана). Я невиновна в том, что я я все делала, чтобы это прошло. Так было, так есть, так будет."
А 7 лет спустя Пастернак пишет Цветаевой по поводу своего ухода от жены:
"Уничтожь, умоляю тебя, все хоть сколько-нибудь дурное, что я говорил или писал о ней под влияньем минуты. Это было непростительной низостью с моей стороны, и, в прошлом, я заслуживаю некоторого снисхожденья лишь тем летом 26-го года, когда мне так хотелось к тебе и я думал с ней расстаться".
Однако едва ли не главное ощущение, которое остается от прочтения книги, - то ощущение чудовищной тяжести для обоих поэтов всех этих 15 лет - 1922—1936, - на протяжении которых продолжалась переписка.

Цветаева находится в постоянном безденежье, граничащем с полной нищетой, бытовые проблемы то и дело не оставляют возможности думать, чувствовать, быть одной, чтобы писать и в конечном счете материально поддерживать хотя бы нищенское существование. Еще более болезненно ощущение отсутствия понимающих читателей.
"Читаю одним, читаю другим — полное — ни слога! — молчание, по-моему — неприличное, и вовсе не от избытка чувств! от полного недохождения, от ничего-не-понятости … Для чего же вся работа"
- в отчаянии пишет Цветаева 15 июля 1927 года. Но не только отсутствие денег и читателей угнетает ее. И в эмиграции она не свободна от политики. Муж и дочь рвутся возвращаться в СССР, а мне кажется, что не могло быть не понятно поэтессе, чем для них может закончится (и закончилось в итоге) это ворвращение), а сестра дает понять из Москвы, что и сама она, и ее сын остались в положении заложников (на долю обоих выпали потом испытания в сталинском ГУЛаге), за написанное Цветаевой за границей спросить смогут с них.

Пастернак внутри Советской России находится часто тоже не в лучшем положении, причем безденежье, долги, сложности отношений с людьми, коммунальная квартира — все это вместе только усиливает проходящий через все двадцатые годы кризис восприятия своих поэтических возможностей в окружающих его жизненных, политических, литературных условиях. Мучительно и сложно изо дня в день и из месяца в месяц Пастернак ищет возможность найти темы и слова, которые прозвучат и повлияют на окружающий его мир и не находит ее.

Последняя из редких личных встреч двух поэтов произошла в 1941 году. Пастернак помогал Цветаевой собрать вещи в эвакуацию и, перевязывая чемодан веревкой, пошутил: "Прочная, хоть вешайся". Этой шутки он не мог себе простить до конца жизни.
Читать полностью
Лучшая цитата
рукой. Не вычеркивай меня окончательно на целый год. Этого не должно. Будь моей редкой радостью, моим скупым божеством (о, это слово я люблю и за него стою, это не «гениальность»), но – будь. Не бросай совсем, не проваливай безвозвратно в рассвет.
В мои цитаты Удалить из цитат
Оглавление