Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Дар

Дар
Книга доступна в стандартной подписке
Добавить в мои книги
1177 уже добавили
Оценка читателей
3.92

«Дар» (1938) – последний русский роман Владимира Набокова, который может быть по праву назван вершиной русскоязычного периода его творчества и одним из шедевров русской литературы ХХ века. Повествуя о творческом становлении молодого писателя-эмигранта Федора Годунова-Чердынцева, эта глубоко автобиографичная книга касается важнейших набоковских тем: судеб русской словесности, загадки истинного дара, идеи личного бессмертия, достижимого посредством воспоминаний, любви и искусства. В настоящем издании текст романа публикуется вместе с авторским предисловием к его позднейшему английскому переводу.

Лучшие рецензии
barbakan
barbakan
Оценка:
394

Набоковские романы – это дерьмо в шоколаде!
За нарочитым изяществом слога скрывается злоба.
Набоков, наверное, был самым злым писателем в истории русской литературы. И нисколько не мучился этим, а бравировал. Его эстетическое отношение к реальности, по-видимому, требовало реабилитации зла. А вынужденная эмиграция, потеря статуса, унижение и бедность дали этому художественному принципу обильную эмпирическую базу. Набоков упивался своей злобой, черпал в ней вдохновение. И делал ее литературой.
Вы скажете, что это плохо!
«Пошел вон, жалкий плебей!» – скажет вам Набоков.
И плюнет в лицо.

В романе «Дар» он излил свою злобу на Чернышевского.
Огромная глава номер четыре, треть «Дара», – развернутый пасквиль на несчастного русского революционера.
Набоков атакует Чернышевского по всем фронтам. И высмеивает именно те черты его характера, которые принято считать благородными. Он, например, признает факт аскетизма Чернышевского, как бытового, так и плотского. Но мимоходом прибавляет, что, к несчастью, это приводило к коликам, «а неравная борьба с плотью кончалась тайным компромиссом». Гениальному писательскому чутью Набокова открылось, что «святоша» Чернышевский тайно дрочил. И, конечно, выдавливал прыщи. В романе Набоков не раз живописует «наливные» прыщи. Чтобы все запомнили.

Потом Набоков пишет, что Чернышевский, в силу своих идеалов, всегда стремился помогать людям. Но как? «На каторге он прославился неумением что-либо делать своими руками (при этом постоянно лез помогать ближнему: «да не суйтесь не в свое дело, стержень добродетели», грубовато говаривали ссыльные)». Доброта Чернышевского в рассказе Набокова становиться ужасно глупой. Чернышевский – смешным.

Рассказывая о литературной деятельности своего героя, Набоков оговаривается, что, конечно, «подобно большинству революционеров, он был совершенный буржуа в своих художественных и научных вкусах». Вуаля! Весь революционный пафос Чернышевского разбит. Небрежно и даже без осуждения. Простим его заблуждения, как будто говорит Набоков, он же не знал жизни, не отличал пиво от мадеры, зато все объяснял общими понятиями. Стоит пожалеть.

Именно этим Набоков заканчивает свою убийственную критику. Жалостью. Последняя часть жизнеописания Чернышевского, его двадцатилетняя ссылка, описана с жалостью. С высокомерной фальшивой жалостью победителя к побежденному. С «милостью к падшим». Мол, бедный, бедный прыщавый недотепа, так пострадал по своей глупости! А, казалось бы, даже неплохой человек…

По большому счету, все мы с вами – немножко гопники. Всем хочется про своего недруга сказать гадость, хочется поднять его на смех, хочется видеть его унижение. Мало, кто по-христиански готов врага возлюбить. Но утонченный аристократ Набоков – король гопников. Про своего классового врага он написал почти роман, чтобы все потомки запомнили Чернышевского именно таким: нелепым, униженным. И уникальность Набокова состоит в том, что свой пасквиль он превратил в литературу. Благодаря толстому слою шоколада его злобное дерьмо стало классикой.

Читать полностью
satanakoga
satanakoga
Оценка:
387

Невероятной, мощной, страшной красоты книга.
Взята мною штурмом ровно за месяц, и это с многочисленными побегами от неё к современным развлекательным простушкам, к легко струящимся ручейкам психологических самокопаний, триллеров и любовных песенок с элементами экзистенциальной жути.
Редкий случай совершенно осознанного чтения, когда железной рукой берёшь себя за затылок, как нашкодившего кота, и тычешь в книгу - возвращайся, перечитай, вернись назад на страницу, ты же соскальзываешь, поддаёшься потоку, складываешь руки, а надо медленно брести по дну, вглядываясь в мутный ил, выискивая жемчужину, а вот и она, да их тут десятки, сотни, тысячи, а в какой-то момент можно обнаружить, что ил расступился и нога твоя увязла в сверкающей россыпи.
Ностальгические образы, тоска о покинутой смутной Родине, точнее, тоска по запечатлённому её образу, и ёрническая публицистика, ах и язва ты, дорогой автор, и сочная картинка из жизни собратьев-писателей и критиков, и история любви в антураже комнаты, дома, улицы, города, мира, а главное - творчество, изнаночный процесс стремительного бурного потока переработки самого себя в текст.
Я вот часто думаю, кто они - гении, способные довольствоваться малым, терпящие лишения, гонения и т.д., реализуя собственную природу вот так лихорадочно - в музыке, книгах, живописи.
Это изъян в стройной схеме днк или, наоборот - подарок, редкая удачная совокупность клеток?
Пациент на выбраковку, потому что он не совпадает с шаблоном счастливой человеческой жизни - довольство, достаток, здоровье, дети, благостное забвение? Или тот, ради кого всё затевалось?
Уродец со странными нездоровыми желаниями и потребностями или божество, которое необходимо оставить в покое и выдать ему необходимый для творчества минимум, чтобы получить в итоге Дар?
Вот это я понимаю - след на теле человечества, это я понимаю - оставил после себя что-то значительное. Не ребёнка, который когда-нибудь умрёт, как и все прочие - а вещь, которую прочтут многие и многие дети-будущие взрослые, и этот миг, когда страница заканчивается, строка обрывается - миг настоящего физического удушья, и озноба, и покалывания в пальцах - это и есть дар. Бери, не бойся, он для тебя, он твой.

Читать полностью
serovad
serovad
Оценка:
176

Опять тот случай, когда можешь о книге много сказать, а с чего начать - понятия не имею.

Что книга эта чудесна и высокохудожественна? Это так, но в такой формулировке малоубедительно.

Что это лучший роман Набокова? Но я, во-первых, не читал всех романов, а во-вторых это и без меня давно сказали.

Что книга полна грусти и ностальгии по Родине? Так я у Набокова только в "Лолите" ее не встречал.

Что Набоков слишком агрессивен к Чернышевскому? Ну так и я его не очень люблю.

Я скажу так. Это очень СЛОЖНЫЙ роман.

Да. Он удивительный. Интересный. Но он очень сложный. Читать его надо медленно. Долго. Отключив телефоны. Попросив, чтобы никто не мешал. Оставить попытки чтения в транспорте по электронной читалке, или во время выгула собаки по плееру. Читать нужно, не перепрыгивая через строчку, как бы иногда этого вам не хотелось.

Читать надо всё. Чтобы не пропустить чего-то важного. А важного там много.

Ищите его сами.

Читать полностью
Лучшая цитата
Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.
1 В мои цитаты Удалить из цитат
Интересные факты
Полный текст "Дара" был напечатан только через 15 лет в 1952 году в США. Благородный Марк Алданов уговорил богачей Фордов раскошелиться на издание великой русской книги. Форды купили права, и «Дар», впервые без идиотических цензурных сокращений, был издан в американском «Издательстве имени Чехова», одном из лучших в ту пору эмигрантских издательств.

Эмигрантские «Русские записки» в Берлине так и не напечатали 4-ю главу о Чернышевском, несмотря на то, что Набоков был самый знаменитый из эмигрантских писателей нового поколения и, по существу, занимал особое положение и в этом журнале, и в этой литературе. Укусы Адамовича или Иванова теперь только укрепляли это его положение, да и сам Адамович все время оговаривался о его достоинствах, рассыпался в комплиментах Набокову.

В архивных материалах к роману "Дар" (Библиотека Конгресса США, Вашингтон) хранятся рукописная записная книжка — неопубликованные наброски и заметки для продолжения «Дара» . Они ясно свидетельствуют, что Набоков собирался дать к «Дару» два дополнения. Страница 1 — это рукописный текст, озаглавленный «Второе добавление к „Дару“», а дальше в квадратных скобках расшифровка содержания этого первого добавления. Им должен был стать рассказ, который был опубликован в «Последних новостях» 11, 12 марта 1934 под названием «Рассказ». Здесь Набоков называет его «Круг», под этим же названием он впоследствии вошел в сборник, но здесь автор отмечает, что этот рассказ следует называть «Первое добавление». Он не помнит точно, когда этот рассказ был опубликован впервые, и пишет «1934?». Машинописный текст назван несколько иначе: «Второе приложение к „Дару“». Дальше в квадратных скобках Набоков сначала написал: «В конце первого тома после пятой главы». Потом вычеркнул и на этом месте, тоже внутри скобок, написал: «После „Первого приложения“ в том же пятиглавном „Даре“». Одновременно с идеей продолжения, которое составило бы второй том, он думал предложить читателям иной взгляд на события первого тома. В первый том должен был войти оригинальный несокращенный цензурой вариант «Дара». Потом в «Первом приложении» («Круг») была бы представлена точка зрения постороннего. А во «Втором добавлении» он подвел бы теоретический фундамент под достижения Константина Годунова-Чердынцева (отца главного героя, Федора) как энтомолога и путешественника.
В "Добавлении" Федор (и Набоков) заканчивает свой роман не описанием последнего вечера отца (жизни которого посвящено "Второе добавление"), но более счастливой картиной прошлого и пессимистическим, стихотворением Пушкина ("Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?"). Он вспоминает: теплый летний вечер, ему лет четырнадцать, он читает на веранде, мать раскладывает пасьянс. Он слышит, как снаружи в темноте отец с кем-то разговаривает, слышит его бестелесный голос, одновременно серьезный и веселый, явно противоречащий мрачному отчаянию пушкинских строк:
«Да, конечно, напрасно сказал „случайный“, и случайно сказал „напрасный“, я тут заодно с духовенством, тем более, что для всех растений и животных, с которыми мне приходилось сталкиваться, это безусловный и настоящий…» Ожидаемого ударения не последовало. Голос, смеясь, ушел в темноту, — но теперь я вдруг вспомнил заглавие книги (рукопись, 52).

.
Читать полностью
Другие книги подборки «Книги Владимира Набокова и книги о нём»