Глава 4
Болото

В районе, где выросла Янико, кошколюди жили так плотно, что их хвосты касались друг друга, когда они проходили мимо в узких переулках. Это был не квартал, а скорее лабиринт, выстроенный из серого бетона и времени. Данчи «Солнечный берег» не был исключением – он стоял на самой окраине Адати, там, где город постепенно превращался в промзону, а промзона – в заросли кипарисов и заброшенные фабрики. Но даже здесь, среди этой всеобщей убогости, кошколюди умудрялись создавать свой мир – шумный, яркий, полный азарта и бесполезных надежд.

Янико помнила это с детства. Их квартира на втором этаже была всегда открыта, и соседи заходили без стука, как к себе домой. Тётя Мицуко с третьего этажа, толстая кошколюдка с рыжими ушами, вечно носила с собой колоду карт и могла в любой момент предложить партию в ойчо-кабу – игру, в которой нужно было набрать девятку, а проигравший платил выпивкой или сигаретами. Дядя Кэнта с первого этажа, старый чёрный кот с седыми усами и шрамом на ухе, работал когда-то жестянщиком, но теперь только играл в патинко и рассказывал байки о том, как он в молодости «чуть не выиграл джекпот», но «эта проклятая машина сжульничала».

Мать вписывалась в эту среду идеально. Она лежала на диване, курила свои тонкие сигареты и перебирала лотерейные билеты, которые покупала каждую неделю. «Вот увидите, девочки, – говорила она, приподнимая один билет к свету, будто он был свитком с тайным знанием. – Однажды я сорву джекпот, и мы уедем отсюда. Купим дом на Кюсю, с садом, и будем жить, как королевы. Никакой работы, никаких проблем. Только счастье». Она улыбалась, и в её глазах загорался тот же огонёк, что у тёти Мицуко, когда та сдавала карты.

Отец слушал эти речи молча. Он сидел в углу за маленьким столиком, разбирал свои этнографические записи, которые так и не превратились в диссертацию, и лишь изредка поднимал голову, чтобы поправить очки. «Ацуко-тян, – мягко говорил он, – лотерея – это не инвестиция. Это налог на бедность. Гораздо надёжнее положить деньги в банк». Мать фыркала и закатывала глаза. «Сато-кун, ты такой скучный. Где в твоём банке столько счастья, сколько в моём билете?» И отец замолкал, потому что он никогда не умел спорить с ней, а его доводы о финансовой грамотности разбивались о её веру в чудо, как волны о бетонный мол.

Янико не знала, когда она впервые поняла, что мир за пределами их квартала – другой. Это было в начальной школе, когда учительница, молодая женщина с усталыми глазами, спросила детей, кем они хотят стать, когда вырастут. Одноклассники из обычных семей говорили о врачах, инженерах, учителях. Кошколюди – а их в классе было почти половина, потому что школа находилась в их районе, – отвечали иначе. Мальчики мечтали стать «крутыми», то есть либо якудза, либо «бизнесменами», что значило примерно то же самое. Девочки хотели выйти замуж за богатого или «стать звездой». А одна маленькая кошколюдка, с серыми ушами и хвостом, который она нервно обвивала вокруг ноги, сказала: «Я хочу выиграть в лотерею». Все засмеялись, а учительница только вздохнула и сказала: «Минами-тян, нужно ставить реальные цели». Но Минами-тян тогда было всего восемь, и она не понимала, что это неправильно.

Янико запомнила этот случай, потому что тогда впервые поняла: они все думали одинаково. Они все верили в чудо. Потому что без чуда выжить было невозможно. Работа, которую им предлагали, была либо унизительной, либо опасной, либо и тем, и другим сразу. Её собственная мать, которая не работала ни дня, была ещё в лучшем положении, чем многие соседи. Тётя Мицуко с рыжими ушами работала мойщицей в общественном сортире до 1970 года, пока его не закрыли, и с тех пор перебивалась случайными заработками. Дядя Кэнта когда-то был жестянщиком, но его мастерская сгорела в 1985-м, и страховка не покрыла убытки, потому что «несчастный случай произошёл по вине самого работника» – так решила компания. Он так и не восстановился, и теперь его пенсия уходила на патинко.

Янико слышала эти истории от самого детства. Она сидела на полу, слушая разговоры взрослых, и впитывала их как губка. Тётя Мицуко рассказывала, как в эпоху Тайсё её бабушка, тоже кошколюдка, работала актрисой в бродячем театре, потому что это было единственное, чем им разрешали заниматься. «Мы всегда были артистами, – говорила она, тасуя карты с ловкостью фокусника. – Или мойщиками. Или жестянщиками. Всё остальное – запрещено. И даже если ты был талантлив, как моя бабка, наверх не пробиться. Ты всегда остаёшься в своём кругу. Это как клетка. Только невидимая». Она усмехалась, показывая острые клыки, и раздавала карты.

Дядя Кэнта поддакивал, потирая шрам на ухе. «А я помню, как в шестьдесят восьмом меня не пустили в Гинзу. Стою на углу, хвост поджал, а полицейский говорит: „Эй, у тебя уши торчат. Иди в свой район“. И я пошёл. Что мне оставалось? Тогда было такое правило – кошколюдям нельзя появляться в центре. Только с 74-го разрешили. Но даже сейчас, если мы зайдём куда не надо, сразу видно: нас не ждут». Он сплёвывал сквозь зубы и тянулся за картой.

Янико тогда не понимала, почему взрослые говорят об этом так спокойно. Она злилась. Ей казалось, что они смирились с этой несправедливостью, что они слишком слабы, чтобы бороться. Но позже, когда она сама попыталась устроиться на нормальную работу, она поняла: они не смирились, они просто знали, что это бесполезно. Никто не берёт кошколюдку в офис. Никто не даёт ей шанса. Ты можешь быть умной, талантливой, трудолюбивой – это не имеет значения. Твои уши и хвост всегда будут напоминать людям о том, что ты не такая, как они. И они будут смотреть на тебя с подозрением, или с жалостью, или с отвращением – и ты будешь чувствовать это каждый день, каждую минуту.

Имоко научилась притворяться. Она носила форму гимназии, прятала хвост под юбкой – он был достаточно длинным и пушистым, чтобы его можно было незаметно обвить вокруг бедра, а уши – под париком или капюшоном, который она носила даже в жару. Она умела улыбаться так, что люди забывали, что она кошкодевочка. Она была милой, она была ловкой, она была той, кто «живёт за счёт других» – как учила мать. И она презирала свою старшую сестру за то, что та не умела играть эту игру.

Янико видела это презрение. Она чувствовала его каждый раз, когда Имоко приходила к ней в конбини в своей фальшивой форме, с фальшивой улыбкой, и говорила: «Яни-тян, какая ты красивая», имея в виду: «Какая же ты жалкая». И она не могла злиться на неё, потому что Имоко была права. Она, Янико, действительно была жалкой. Она работала за копейки, жила в разваливающемся данчи и курила, как паровоз, в то время как её младшая сестра строила планы на жизнь в золотой клетке.

Но Янико понимала, что Имоко тоже жалка. Просто по-другому. Имоко верила, что сможет обмануть систему, что её милота и хитрость откроют ей двери, которые для других кошколюдей закрыты навсегда. Она думала, что, если она будет достаточно хорошо притворяться, она станет «нормальной». Но это была ложь. Имоко никогда не станет нормальной. Она всегда будет той, кто скрывает уши под париком, кто боится, что её увидят в настоящей гимназии, кто живёт в страхе, что её разоблачат. И однажды этот страх съест её изнутри, и она рухнет, как карточный домик.

Янико знала это, потому что она видела таких людей. В их квартале было полно бывших «звёзд» и «удачников», которые пытались вырваться и потерпели крах. Дядя Кэнта был одним из них – он когда-то работал водителем у одного бизнесмена, который использовал его для тёмных дел, а потом бросил, когда он попался полиции. Он вернулся в квартал с пустыми карманами и разбитой жизнью. Или тётя Мицуко – она уезжала в Токио в 1970-х, пыталась стать актрисой, но вернулась ни с чем, только с привычкой играть в карты и пить дешёвое сакэ.

Мать рассказывала им эти истории как поучительные примеры: смотрите, как глупо пытаться стать кем-то другим. Лучше оставайтесь в своей среде, учитесь жить за счёт других, не напрягайтесь. «Вот дядя Кэнта, – говорила она, покачивая хвостом, – он думал, что будет большим начальником, а теперь играет в патинко и ищет окурки на улице. А тётя Мицуко – она же красивая была, могла бы удачно выйти замуж, но поехала в этот дурацкий Токио, и что теперь? Ни мужа, ни денег. Только карты и слёзы».

Янико слушала и чувствовала, как внутри неё разрастается тоска. Она не хотела стать такой, как мать, но и не хотела стать такой, как дядя Кэнта или тётя Мицуко. Она не знала, чего она хочет. Единственное, что она знала, – это то, что она не хочет ничего. Она хочет просто сидеть и смотреть в стену, курить и не думать о завтрашнем дне. И в этом она была похожа на мать больше, чем хотела бы признать.

Она росла в этом болоте, и болото засасывало её медленно, но верно. В школе она училась кое-как, потому что не видела смысла. Зачем стараться, если всё равно не возьмут на хорошую работу? Её одноклассники-кошколюди думали так же. Они прогуливали уроки, курили за школой, играли в карты на переменах. Учителя махнули на них рукой. «Этим всё равно не поможешь», – говорили они в учительской. И они были правы. Не поможешь.

Имоко, в отличие от Янико, училась хорошо. Она была умной и сообразительной, и она понимала, что чтобы «жить за счёт других», нужно иметь хотя бы диплом или навыки. Она впитывала уроки матери, но применяла их по-своему. Она не надеялась на лотерею или на случайное богатство – она строила планы. Она выберет богатого мужа, но не какого-нибудь якудза из их района, а настоящего бизнесмена, который не будет спрашивать про её уши. Для этого ей нужно выглядеть как «нормальная». И она старалась. Она носила парик, прятала хвост, ходила на дополнительные занятия. Она была идеальной ученицей, идеальной дочерью, идеальной притворщицей.

Янико смотрела на сестру и чувствовала смесь зависти и отвращения. Ей хотелось крикнуть ей: «Ты такая же, как мы! Ты никогда не станешь другой! Посмотри на себя – ты скрываешь своё настоящее лицо, ты боишься, что тебя увидят! Ты ничем не лучше нас!» Но она молчала. Она знала, что Имоко её не услышит. Имоко была слишком занята своей игрой, чтобы заметить, что играет в неё одна.

И так они жили – мать, ленивая и капризная, отец, добрый и слепой, Имоко, ловкая и фальшивая, и Янико, угрюмая и потерянная. Они были семьёй кошколюдей из Адати, и их жизнь была такой же серой и безнадёжной, как бетонные стены их дома. Единственное, что их отличало, – это то, как они пытались выжить. Мать – через паразитизм. Имоко – через притворство. Отец – через работу и любовь. А Янико – через ничегонеделание и сигареты.

Прошли годы. Янико окончила школу, но не пошла в университет – зачем, если всё равно никто не возьмёт? Она устроилась в конбини на окраине, где её уши и хвост никого не удивляли. Она сняла эту убогую квартиру в данчи, потому что другого выбора не было – арендодатели-люди не сдавали кошколюдям жильё в нормальных районах, а здесь, в Адати, все было по-своему. Она начала курить, как мать, пить дешёвое сакэ, как тётя Мицуко, и смотреть в стену, как делали все кошколюди, которые потеряли надежду.

Иногда, когда она сидела одна в своей комнате, к ней приходили воспоминания. Она вспоминала, как мать лежала на диване и говорила: «Работа – это для дураков». Она вспоминала, как тётя Мицуко раскладывала карты и гадала на будущее, которое никогда не наступало. Она вспоминала, как дядя Кэнта рассказывал о своих проигрышах в патинко, как будто это были героические подвиги. И она вспоминала отца, который сидел в углу с книгой, и его глаза, полные любви и печали.

Отец пытался вытащить их из болота. Он учил Янико читать, он рассказывал ей о Кюсю, о духах, о том, что мир полон чудес, которые можно найти только через знания и труд. «Ты можешь быть кем угодно, Янико, – говорил он, гладя её по голове. – Ты – кошколюдка, но это не проклятие. Это просто особенность. Главное – верить в себя». Но она не верила. Она видела, как мир обращается с ними, она видела, как её мать и соседи живут, и она не могла поверить, что всё может быть иначе.

Янико продолжала курить, пить и смотреть в стену. Иногда она думала о том, чтобы что-то изменить, но у неё не было сил. Её засосало. Болото держало её крепко, как трясина, и чем больше она пыталась вырваться, тем глубже увязала.

Однажды, после очередной смены в конбини, она сидела на полу и курила, глядя на трещины в стене. В одной из них был зажат обрывок газеты, и она машинально вытащила его. На пожелтевшей бумаге был напечатан заголовок: «Эпоха Сёва: апартеид для кошколюдей отменён в Токио». Дата – 1974 год. Янико усмехнулась, развернула газету и увидела фотографию кошколюдей, которые выходят на улицы Гинзы впервые за десятилетия. Они были одеты в потрёпанную одежду, их хвосты были поджаты, а лица выражали смесь страха и надежды. Одна женщина, молодая и красивая, стояла в центре кадра, и её уши были гордо подняты, как знамя. «Это был прорыв, – говорилось в подписи. – Но борьба продолжается».

Янико долго смотрела на эту фотографию. Она не знала, что случилось с той женщиной. Может быть, она вышла замуж за богатого человека. Может быть, она стала актрисой. Или, может быть, она тоже оказалась в болоте, как и все остальные. Янико не знала, да и не хотела знать. Она просто закурила новую сигарету, выпустила дым в потолок и закрыла глаза.

– Борьба продолжается, – прошептала она. – Только у нас уже нет сил.

Она отбросила газету в сторону и легла на пол, слушая, как шуршат тараканы в стенах. Где-то вдалеке кричали пьяные соседи, хлопала дверь, и кто-то смеялся – нервно, надрывно, как всегда смеются кошколюди, когда теряют надежду. Янико лежала и думала о том, что, возможно, она никогда не была свободной. И никогда не будет. Она была кошколюдкой из Адати, и это определяло её жизнь, как болото определяет судьбу того, кто в него попал.

Она заснула на полу, рядом с окурками и пустыми банками, и ей приснился сон. Она стояла на улицах Гинзы 1974 года, среди толпы кошколюдей, которые впервые ступили на запретную землю. Рядом с ней была та молодая женщина с фотографии, с гордо поднятыми ушами. Она улыбалась Янико и протягивала ей руку. «Идём, – говорила она. – Мы победили». Янико хотела взять её за руку, но не могла пошевелиться. Её ноги вросли в асфальт, и она смотрела, как женщина уходит вдаль, растворяясь в толпе. А Янико осталась стоять на месте, одна, среди пустых улиц и закрытых магазинов.

Она проснулась с мокрыми щеками. На улице уже светало, и в вентиляционной решётке снова шуршали тараканы. Янико села, протёрла глаза и взяла сигарету. Она зажгла её, вдохнула и выпустила дым, глядя в серое утро. Болото никуда не делось. Оно было здесь, вокруг неё, внутри неё. Но она знала, что у неё есть только один выбор – продолжать дышать. И она дышала. Дымом, пылью, запахом формальдегида из леса за окном. Она дышала, как дышали все кошколюди до неё. И это было всё, что у неё осталось.