Глава 3
Сёгун под одеялом

Вечер опустился на данчи «Солнечный берег» с привычной тягучей медлительностью. За окном квартиры номер 308 остролистные клёны шумели своей ядовитой листвой, и сквозь щель в занавеске пробивался оранжевый свет уличного фонаря, раскрашивая пыль, танцующую в воздухе, в цвет ржавчины. Янико сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и курила. Пепельница перед ней была уже полна, но она не замечала – её взгляд был устремлён в пустоту, туда, где стена отслаивалась кусками, обнажая пожелтевшую газету 1969 года.

Она думала о матери. Почему-то сегодня, после смены в конбини, после того как она в очередной раз простояла восемь часов за кассой, улыбаясь клиентам, которые не смотрели на неё, – после всего этого её накрыло. Не тоска, нет. Что-то другое, более тягучее и тёплое, как тот запах жареной картошки и сигаретного дыма, который витал в их старом доме в Тотиги, когда она была маленькой.

Отец всегда был добрым. Янико помнила его руки – мозолистые, с жёсткими ногтями, пахнущие машинным маслом и бумагой. Он работал в Toshiba, в отделе документации, и каждый день уходил в половине седьмого утра, надевая неизменный серый костюм, который мать называла «крысиной шкурой». Он никогда не жаловался. Даже когда мать устраивала скандал из-за того, что он принёс недостаточно денег на её новый халат или на поездку в Токио за покупками или на Окинаву на море, он просто улыбался своей мягкой, чуть виноватой улыбкой и говорил: «Прости, Ацуко-тян, в следующем месяце, может быть, будет бонус».

Мать была кошкодевочкой с Кюсю, с острова, где, как говорил отец, «боги ходят среди людей, а духи живут в каждом камне». Её звали Ацуко, и она была той ещё женщиной. Серые уши, такие же, как у Янико, но с более тёмными кончиками, и длинный пушистый хвост, который она никогда не убирала, а, наоборот, демонстрировала, как дорогое украшение. В молодости она была стройной, почти худой – «скинни», как она сама себя называла, – но после рождения двух дочерей немного округлилась, и её тело стало мягким, рыхловатым, как тесто, которое не успели вымесить. Но это её не смущало. Она носила дорогие халаты с цветами, которые покупал отец, и часами лежала на диване, покуривая тонкие сигареты с золотым фильтром и попивая ликёры из маленькой рюмки, которую она прятала в шкафу за коробкой с печеньем.

Янико помнила, как мать учила их. «Девочки, запомните главное, – говорила она, лениво поведя хвостом и не отрывая взгляда от телевизора, где крутили какую-то дораму. – Работа – это для дураков. Вы только посмотрите на вашего отца – он встаёт в полшестого, тащится в этот ужасный офис, сидит там целый день, а потом приносит домой гроши. А я, – она делала паузу, затягиваясь, – я умная женщина. Я живу за счёт других. И вы должны жить за счёт других. Это искусство, девочки. Настоящее искусство».

Имоко слушала с открытым ртом, впитывая каждое слово. Она была маленькой, но уже тогда в её зелёных кошачьих глазах загорался тот самый огонёк, который позже превратился в её талант притворяться милой. Янико же смотрела на мать и не понимала – она была слишком серьёзной, слишком угрюмой для таких уроков. Она предпочитала сидеть в углу и рисовать, или слушать, как отец по вечерам рассказывает о Кюсю.

Отец любил Кюсю так, как некоторые любят женщин. Он был этнографом по образованию, и его настоящей страстью были бакэнэко, кицунэ, тануки – все эти существа из японского фольклора, которые, как он верил, обитали в густых лесах и горах Кюсю. Он много ездил по острову в молодости, собирал легенды, записывал рассказы стариков, и даже совершил паломничество по 72 храмам Кюсю – чтобы обрести просветление и чтобы боги послали ему жену. Он рассказывал это с такой серьёзностью, что Янико всегда верила ему. «Я прошёл через все эти храмы, – говорил он, поправляя очки, которые вечно сползали на нос, – я молился каждый день, и боги услышали меня. На обратном пути, в одном баре в Фукуоке, я встретил её. Твою мать».

В тот день отец сидел у стойки, заказал кружку пива и думал о том, как закончит свою диссертацию. И тут в его затылок прилетела бутылка. Пустая. С грохотом отскочила и упала на пол. Он вскочил, разозлённый, готовый закричать, но обернулся и увидел её. Мать, тогда ещё тонкая и гибкая, как ива, стояла в проходе, сжимая в руках вторую бутылку, и её уши были прижаты к голове, а на лице застыло выражение пьяного озорства. «Ой, прости, – сказала она с акцентом Кюсю, растягивая гласные, – я думала, это мой знакомый. А ты, смотрю, симпатичный». Отец, который никогда не умел злиться долго, не смог сдержать улыбки. Она была такой милой, такой нелепой, что его сердце пропустило удар. И он, интеллигентный человек с двумя дипломами, влюбился в неё с первого взгляда.

Они поженились через полгода. Мать, конечно, была беременна Янико, но это не имело значения. Отец считал, что это судьба. «Это боги послали мне её, – говорил он, когда Янико подросла и начала задавать вопросы. – Она – мой подарок, моя награда за все те храмы, за все те молитвы».

Янико помнила, как мать слушала эти слова, лёжа на диване, и только лениво улыбалась, прикрывая глаза. Она не любила рассказывать о себе. Янико не знала, где родилась её мать, кто были её родители, была ли она когда-нибудь бедной или всегда жила так, как сейчас. Единственное, что она говорила, когда дочери приставали с расспросами: «Я – кошкоженщина с Кюсю, и это всё, что вам нужно знать. Мы, кошки, не любим рассказывать о себе. Мы просто… существуем». И она томно затягивалась сигаретой, и дым кольцами поднимался к потолку.

Отец же не мог остановиться. Он приносил домой книги по фольклору, читал вслух про цукимоно-судзи – людей, которые по наследству передают целые рои духов-фамильяров. «Это уникальное явление, – объяснял он, размахивая книгой, пока мать закатывала глаза. – В Кюсю до сих пор живы семьи, которые заключают договоры с духами. Я нашёл упоминания о бакэнэко-цуки, о кошачьих духах!» Он смотрел на жену с надеждой, будто искал подтверждения.

Янико иногда думала, что отец так и не изменился. Он постарел, но не снаружи. Его лицо оставалось молодым, только очки стали толще, а на висках появилась седина. Он всё так же ходил в офис, всё так же приносил домой зарплату, всё так же терпел капризы матери. И всё так же верил в богов, в духов, в то, что его жена – подарок судьбы.

Мать же процветала. Она смотрела телевизор, курила, пила, ела сладкое и иногда, когда была в хорошем настроении, выходила на прогулку в красивом халате. Она толстела медленно, но верно, превращаясь из «скинни» в «скинни-фэт» – так она сама это называла, с гордостью поглаживая мягкий животик. «Это мои резервы, – говорила она. – Я живу за счёт других, но я забочусь о себе». Она никогда не работала. Ни дня. Она считала, что это ниже её достоинства. «Я кошколюдка, девочки, – говорила она, – мы, кошки, не работаем. Мы позволяем людям заботиться о нас. Это естественный порядок».

Имоко впитывала это как губка. К средней школе она уже умела притворяться так, что никто не замечал, как она ленива. Она улыбалась, щебетала, её уши мило подрагивали, когда она просила родителей купить ей дорогую вещь. И родители – особенно отец, который не мог отказать своей младшей дочери, – покупали. Мать только одобрительно кивала и говорила: «Вот умница, Имоко-тян. Ты умеешь брать своё. А ты, Янико, – она поворачивалась к старшей дочери, – ты слишком серьёзная. Ты как твой отец. Всё работаешь, всё стараешься. Дура».

Янико тогда не понимала, что мать просто не хотела, чтобы она страдала. Или, может быть, хотела. Она не знала. Но она помнила, как однажды, после того как мать в очередной раз назвала её «дурой», она спросила отца: «Папа, а почему мама так говорит?» Отец вздохнул и погладил её по голове. «Она просто хочет, чтобы вы были счастливы, Янико. Только она думает, что счастье – это когда о тебе заботятся, а не когда ты заботишься о других. Но это не всегда так». И он посмотрел на неё с такой любовью, что Янико почувствовала себя виноватой за то, что сомневалась в нём.

Теперь, спустя годы, она сидела на полу в своей убогой квартире, в доме, который разваливался на части, и курила сигарету, думая о том, что мать была права. Она, Янико, действительно была дурой. Она работала за копейки, жила в трущобах, курила, как паровоз, и не имела ни мужа, ни денег, ни будущего. Она не научилась жить за счёт других, как мать. Она не научилась притворяться, как Имоко. Она просто существовала, как эти тараканы в стенах, как эти газеты из 1969 года, которые никто никогда не прочитает.

Она докурила сигарету, затушила её о гору окурков в пепельнице и посмотрела на потолок. Там, в вентиляционной решётке, снова зашуршали боссы – гигантские японские тараканы, занятые своей вечной борьбой за существование. Янико усмехнулась. Они хотя бы не сомневались в своём месте в мире. Они были тараканами, и они ели друг друга. В этом была какая-то чистота.

Она подумала об отце. Он, наверное, сейчас сидит дома в Тотиги, смотрит телевизор, пьёт зелёный чай и слушает, как мать кричит ему из спальни: «Сато-кун, принеси мне мои сигареты!» И он встаёт, идёт в кухню, ищет сигареты, потому что он всегда ищет, всегда служит, всегда верит, что его жена – подарок богов. Он никогда не перестанет в это верить. И в этом была его трагедия и его величие.

Янико взяла новую сигарету, но не зажгла. Она просто подержала её в пальцах, вглядываясь в белую бумагу, и подумала: «Я – это ты, мама. Я такая же ленивая, такая же бестолковая. Только у меня нет мужа, который бы меня кормил. Поэтому я работаю в конбини и живу в этой грязи». Она усмехнулась и всё-таки зажгла сигарету, выпустив дым в потолок. За окном шумели клёны, в стенах шуршали тараканы, и где-то далеко, за тридцать километров, в доме с цветами на обоях, её мать лежала на диване и учила Имоко, как жить за счёт других. А отец, добрый и глупый, приносил им чай.

Янико знала, что никогда не станет такой, как мать. Она не умела быть красивой и ленивой. Она была просто ленивой, без красоты, без хитрости. Она была кошколюдкой, которая забыла, как мурлыкать, и теперь только шипела на весь мир. Но иногда, в редкие мгновения, когда она вспоминала отца, ей казалось, что она всё-таки унаследовала что-то от него – ту глупую веру в то, что если делать добро, если работать, если не жаловаться, то однажды… Однажды что? Она не знала. И это было хуже всего.

Она отбросила сигарету в сторону, не в пепельницу, а просто на пол, и закрыла глаза. Там, в темноте, перед её взором возникла картина: отец сидит в баре в Фукуоке, бутылка летит в его затылок, он оборачивается, и видит мать. Она улыбается. Он улыбается в ответ. И весь мир для него останавливается.

«Ты был дураком, папа», – прошептала Янико. – «Но, наверное, это была самая счастливая глупость, которую можно себе представить».

Она открыла глаза и посмотрела на серый бетонный потолок. Там, в темноте, снова кто-то шуршал. Но она не стала вставать, чтобы прогнать таракана. Она просто лежала и слушала, как дом дышит своей старой, гнилой жизнью. И её уши, серые и пушистые, дрогнули, улавливая звуки этого дыхания. Она была здесь, в этом мире, и никуда не собиралась уходить. Как и тараканы. Как и мать. Как и отец, который истово верил в силу богов.