* * *

© Синекдоха, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Глава 1
Утро в данчи «Солнечный берег»

Когда вентиляция не работает, а стены помнят газеты 1969 года, просыпаться приходится от запаха собственного дыхания. И от тараканов.

Янико открыла глаза, когда серый предрассветный свет уже пробивался сквозь щель между неплотно задёрнутой шторой и подоконником. В этой щели, как назло, торчал обрывок старой газеты, который кто-то когда-то засунул, чтобы заткнуть сквозняк, – и теперь он подсвечивался жёлто-оранжевым, словно реликвия. Заголовок, напечатанный крупным шрифтом, гласил: «Аполлон–11: человек ступил на Луну». Бумага была хрупкой, как сухой лист, и пахла плесенью и сигаретным дёгтем – теми самыми запахами, что пропитали весь дом насквозь.

Янико зевнула, продемонстрировав острые клыки, и потянулась. Серые кошачьи уши на макушке дрогнули, повернулись к окну, уловили шум проснувшегося города – где-то далеко гудел поезд, сирена полицейской машины надрывалась на главной улице, а внизу, во дворе данчи, уже орали дети, гоняя мяч по растрескавшемуся асфальту. Хвост, длинный и облезлый, с тёмными полосами, лениво мазнул по смятой простыне и замер.

Квартира номер 308 в корпусе Б данчи «Солнечный берег» – так когда-то назвали этот монстр из серого бетона, построенный в 1969 году компанией, которую, как шептались старожилы, возглавлял человек с прозвищем «Бетонный Крот». Он умел экономить так, что стыки между панелями забивали не цементом, а газетами и пустыми пачками «Хопей», а вентиляционные шахты нарисовали на планах, но внутри залили бетоном, чтобы сдать объект на месяц раньше. Через пятьдесят лет дом осел на добрых полметра, и теперь каждый шов на стенах превратился в трещину, из которой то тут, то там торчали пожелтевшие уголки новостей из далёкого прошлого.

Янико села на кровати – старой, продавленной, с пружинами, которые вылезали из матраса и царапали бёдра через тонкую простыню. Она потянулась к тумбочке, где в пластиковой пепельнице, переполненной до краёв, среди серых столбиков пепла лежала пачка «Mild Seven» – наполовину пустая. Достала сигарету, сунула в рот, чиркнула зажигалкой. Пламя на секунду осветило комнату: на полу грудой валялась одежда – футболки, джинсы, один носок, ещё один носок, журналы с комиксами, пустые банки из-под кофе, пачки из-под лапши быстрого приготовления. У стены громоздились коробки, которые она так и не разобрала, переехав сюда два года назад, – они просто стояли, затянутые паутиной, став частью интерьера.

Первая затяжка ударила в голову привычной волной тумана. Янико прикрыла глаза, и её хвост расслабился, повиснув с края кровати. В этом было что-то ритуальное – утро без сигареты не считалось утром. Она знала, что курит слишком много, что пачка уходит за день, а то и за полдня, если нервничает. Но нервничать в этом мире было слишком легко – особенно когда ты кошкодеврочка и живёшь в районе Адати, где даже люди-люди с трудом выживают.

На потолке, прямо над головой, раздался шорох. Янико не подняла глаз – она знала, что там, в щели между плитой перекрытия и декоративной вентиляционной решёткой, живёт клан гигантских японских тараканов. Их она называла про себя «боссами» – чёрные, блестящие, размером с мизинец, они неспешно переползали по стенам в темноте, издавая сухой шелест хитиновых крыльев. Но были и другие, помельче, рыжие и шустрые, которых она, как и все местные жители, звала «таро» – с ударением на «та», будто это было ласковое имя. Таро плодились в трещинах пола, под раковиной, в щелях между плиткой в ванной. Иногда ночью, если оставить свет, можно было увидеть, как боссы охотятся на таро – медленно подкрадываются и хватают мелкого собрата своими мощными челюстями, чтобы сожрать прямо на глазах у неё, у Янико. В такие моменты она чувствовала странное родство с этими тварями – они тоже жили в руинах, поедали друг друга и никуда не собирались уезжать.

Она докурила до фильтра, ткнула окурок в пепельницу, где тот нашёл своё место среди десятков таких же. Затем встала, босая ступила на холодный линолеум, который местами вздулся пузырями, и прошаркала к «кухне» – углу комнаты, где стоял одноконфорочный электрический прибор, чайник и микроволновка, купленная за пять тысяч иен на распродаже. На полу, прямо у плиты, лежал номер газеты «Ёмиури Симбун» за 1969 год – она вытащила его накануне из трещины у входной двери, когда тараканы расшевелили бумагу. Янико машинально подняла его и прочитала заголовок на первой полосе: «Вьетнамская война: очередное перемирие сорвано».

Она хмыкнула и бросила газету обратно на пол. В 1969 году здесь тоже всё было плохо, но тогда хотя бы строили данчи. Теперь же даже данчи не строят – только башни для богатых, куда её, кошколюдку с серыми ушами, и на порог не пустят.

Янико налила воды в чайник, включила его. Пока вода закипала, она открыла холодильник – маленький, дребезжащий, внутри которого не было ничего, кроме двух банок пива, упаковки тофу с истёкшим сроком и пары яиц. Вздохнула, достала яйца и решила сварить их вкрутую – это был её стандартный завтрак, если она вообще завтракала.

Из угла, где стояли коробки, донёсся шорох – уже не тараканий, а более тяжёлый. Янико обернулась и увидела, как из-под нижней коробки вылезает здоровенный японский таракан, не спеша перебирая лапками. Он был почти такого же цвета, как её серая шерсть на ушах, и на мгновение ей показалось, что они встретились взглядами. Она швырнула в него тапкой, но тапок пролетел мимо, ударился о стену, и из трещины посыпалась труха – кусочки бумаги, пыль, и, кажется, даже старый окурок. Таракан исчез в щели, и тишина восстановилась.

– Идиотка, – сказала она себе, не зная, имела ли она в виду таракана или себя.

Чайник закипел. Янико заварила растворимый кофе в кружке, купленной в «Дон Кихоте» – на ней был изображён логотип пингвина и надпись «Самая счастливая девушка в мире». Она взяла кружку, присела на корточки у стены, прислонившись спиной к шершавому бетону, и сделала глоток. Горячий горький напиток обжёг язык, и она поморщилась, но не прекратила пить. Кофе был её вторым ритуалом, и шёл он всегда после сигареты, а иногда и вместе.

Из динамика телефона, который валялся на полу среди одежды, раздался дребезжащий звонок. Янико не сразу узнала мелодию – это был сигнал будильника, который она ставила вчера, потому что сегодня у неё была смена в конбини на углу. График у неё был плавающий, и она ненавидела любое утро, которое требовало от неё вставать до полудня. Она нашарила телефон, отключила будильник, и увидела время: 7:43. Смена начиналась в девять, но идти пятнадцать минут пешком, так что у неё ещё был почти час.

Она могла бы вздремнуть, но вместо этого закурила вторую сигарету.

Сидя на корточках, опершись спиной о стену, она курила и смотрела на комнату. Свет из окна падал на пол, освещая пыль, которая кружилась в воздухе, словно маленькие звёзды. Где-то в вентиляционной решётке снова зашуршали боссы – наверное, тащили добычу. Янико представила, как её жизнь выглядит со стороны: девушка двадцати четырёх лет, серая кошка, с ушами, которые слегка вздрагивают от каждого звука, с хвостом, который обметает пыль на полу. Она не учится, не ищет постоянную работу, не строит планов. Она просто существует, как эти тараканы, как эти газеты в стенах.

И это её устраивало.

Она докурила, затушила окурок, встала, натянула на себя грязную футболку с принтом какой-то группы, которую она не слушала, джинсы с дыркой на колене, и сунула ноги в потрёпанные кеды. Кошелёк, ключи, пачка сигарет, зажигалка – всё это привычно переместилось в карманы. Она сунула в рот мятную жвачку, чтобы перебить табачный запах перед работой, и, бросив последний взгляд на свою берлогу, вышла в коридор.

Дверь захлопнулась за ней, и замок щёлкнул с лёгкой задержкой, как всегда. Янико пошла по коридору, ступая по линолеуму, местами порванному и выцветшему до серости. Стены были покрыты пятнами, а под потолком висела одинокая лампа, которая мигала с ритмом, несовместимым с человеческим. В конце коридора было окно, за которым виднелись такие же серые корпуса данчи, а между ними – густые заросли остролистного клёна, того самого, что посадили ещё в восьмидесятые, чтобы скрыть токсичные свалки под слоем земли. Деревья разрослись в настоящие джунгли, и теперь их ветви почти касались окон третьего этажа.

Янико спустилась по лестнице, на каждом пролёте останавливаясь, чтобы перевести дыхание – не от усталости, а от спёртого воздуха, который стоял в подъезде. Когда она вышла на улицу, утренний воздух показался ей почти сладким в сравнении с тем, что внутри. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как её уши поворачиваются к солнечным лучам, пробивающимся сквозь кроны.

На скамейке у входа сидел старик – сосед с первого этажа, который всегда в это время читал газету. Он поднял на неё глаза, поморщился и отвернулся. Янико не удивилась. Она была кошколюдкой, он был человеком, и это деление было чётче, чем разделение на богатых и бедных, на работников и безработных. В этом мире кошколюди были изгоями, и даже в таком прогнившем данчи, как этот, их терпели лишь потому, что квартиру некому было сдавать.

Янико сунула руки в карманы, поправила хвост, чтобы не мешал, и пошла в сторону конбини, вдоль дороги, по которой едва ползали старые «Тойоты» с мутными фарами. Впереди, за деревьями, виднелись трубы не то завода, не то мусоросжигательного завода – она никогда не узнала точно. Запах формальдегида был слабым, но постоянным, как фон, как шум города, которого не замечаешь, пока кто-то не укажет.

Она прошла мимо пустыря, заросшего бурьяном, где валялись разбитые телевизоры и ржавые велосипеды. Остановилась на мгновение, чтобы достать сигарету, но вспомнила, что уже почти выкурила половину пачки до работы, и решила придержать. Через пятнадцать минут она уже стояла перед стеклянной дверью конбини, вдыхая запах наггетсов и подгоревшего кофе, и её уши опустились в знак покорности перед новым днём.

За прилавком её ждала смена – восемь часов стояния на ногах, улыбок и вранья. Но она умела это делать, не думая. Тело работало само, а мысли плыли где-то далеко, вместе с дымом, который она так любила.

Первый день её истории начинался именно так, как и все предыдущие: с сигареты, с кофе, с тихого отчаяния, которое она научилась не замечать.