Глава 6
Соседка с ножом

Утро в данчи «Солнечный берег» начиналось не с пения птиц – их здесь не водилось, слишком близко к промзоне и формальдегидному лесу, – а с лязга металла, доносившегося из соседней квартиры. Янико лежала на своём продавленном матрасе, смотрела в потолок и слушала, как соседка с той стороны стены что-то точит. Цок-цок-цок. Методично, с утра пораньше. Кто-то другой мог бы разозлиться, но Янико привыкла. Это был ритуал Якунеко, её утренняя медитация перед тем, как выйти в мир, который её не ждал.

Янико села на кровати, потянулась, и её уши дрогнули, улавливая звуки за стеной. Шаги – лёгкие, уверенные. Скрежет металла о камень. Потом – струя воды, и запах дешёвого мыла поплыл по коридору, просачиваясь сквозь щели в двери. Якунеко вставала рано, даже когда ей не нужно было на работу. Говорила, что привыкла к армейскому расписанию, хотя в армии никогда не служила. Она просто считала, что дисциплина – это единственное, что отличает кошкодевочку с достоинством от кошкодевочки, которая «позволяет себя жрать».

Янико встала, натянула на себя старую футболку и вышла в коридор. Там, у двери соседки, уже стояла миска с водой – Якунеко оставляла её для бродячих кошек, которые иногда забегали во двор. Их тут было немного, но она заботилась о них, как о своей несуществующей семье. Янико усмехнулась – в их мире забота о бездомных кошках была почти революционным актом.

– Яни-тян, ты уже встала? – донёсся голос из-за двери. Голос был низкий, чуть хриплый, с нотками утренней бодрости, которую Янико не разделяла.

– Встала, – ответила она, не повышая голоса.

– Слышу. Ты опять не закрыла окно, и вентиляция гудит. Сквозняк будет. Я же говорила, в этом доме всё связано: если ты открываешь одно окно, у меня в кухне начинается вой.

Янико вздохнула. Это была их постоянная тема – вентиляция, которая не работала как следует, но создавала иллюзию, что в доме есть циркуляция воздуха. Якунеко была единственной, кто замечал такие вещи. Она замечала всё.

Дверь открылась, и на пороге появилась Якунеко. Она была чуть выше Янико, с чёрными, с рыжими кончиками ушами и длинным хвостом, который она всегда носила с гордостью, как знамя. Одежда на ней была простой, но аккуратной: рабочие брюки, куртка с множеством карманов, на поясе – нож в кожаных ножнах. Он был слишком длинным для танто и слишком коротким для вакидзаси, и она называла его просто «нож». Янико знала, что она никогда им не пользуется, но носит как символ. Символ того, что она не просто кошколюдка, не просто работница, а кто-то, кто держит себя в руках.

– Ты опять не спала? – спросила Якунеко, окинув взглядом свою соседку. – Под глазами круги, как у панды. Ты пила?

– Нет, – соврала Янико. Она пила мало, но курила всю ночь и смотрела в стену. Но говорить об этом Якунеко не хотелось. Та считала, что даже если жизнь дрянь, нужно хотя бы выглядеть так, будто ты не в дерьме.

– Ладно, – Якунеко не стала настаивать. – Я на работу. Сегодня меня отправляют в Токийский залив – считать рыбу на разгрузке. Буду стоять с планшетом и записывать, сколько тонн выгрузили. Шесть часов. Ничего сложного. Потом, может быть, забегу в наш «офис».

Она усмехнулась, и в этом смехе было что-то горькое. «Офис» – так она называла маленькую комнатушку на первом этаже их данчи, где иногда собирались ребята из якудзы. Там пахло плесенью и сигаретами, и там раз в месяц выдавали мелкие поручения.

– А что за поручение? – спросила Янико.

– Понятия не имею. Может, надо будет кого-то отвезти. Или проследить за кем-то. Или просто быть на связи, если оябун решит, что я ему нужна. – она пожала плечами. – Такие дела.

Янико знала, что Якунеко – почти якудза, но не совсем. В якудзе сейчас было слишком много желающих, и они не могли платить всем. Поэтому Якунеко просто числилась, иногда выполняла поручения, но в основном работала через систему маршандажа – ту самую, что называли «змеиным трудом». Её нанимал подрядчик, который сдавал её напрокат разным компаниям. Сегодня – счёт рыбы, завтра – копка асфальта, послезавтра – мойка посуды в ресторане. Нет гарантий, нет стабильности, только постоянное ощущение, что ты – вещь, которую можно взять и отбросить.

– Как ты это выносишь? – спросила Янико. – Эта неопределённость. Никогда не знаешь, где будешь завтра.

Якунеко улыбнулась, обнажив острые клыки.

– Это лучше, чем быть свободной и голодной. Я знаю, что у меня есть хоть какой-то заработок. И я знаю, что если я проснусь сегодня и меня пошлют на разгрузку, значит, я смогу заплатить за квартиру. А ты, Яни-тян, что ты знаешь о своей жизни? Ты работаешь в конбини, куришь и смотришь в стену. У тебя даже иллюзии свободы нет.

Янико промолчала. Она знала, что Якунеко была права. И в этом была жестокость их мира – даже те, кто жил чуть лучше, смотрели на тех, кто жил хуже, и видели в них напоминание о том, как легко упасть.