Глава 5
Лесная школа

Переезд в более благополучный район стал для семьи Сато событием, которое отец помнил как триумф, а мать – как очередную свою прихоть, удовлетворённую мужем. Новый дом находился в пригороде Тотиги, там, где воздух был чуть чище, а соседи – почти все обычные люди. Домик был маленьким, с крошечным садиком, но он стоял в районе, где не было вечных сирен и пьяных драк по ночам.

Отец сиял. Он работал сверхурочно, брал дополнительные проекты, а когда его повысили до старшего клерка, он решился на ипотеку. Он считал, что это изменит всё: новые перспективы, лучшие школы для дочерей, свежий воздух. Мать же восприняла это как должное.

– Ну наконец-то, – сказала она, входя в пустую гостиную. – Здесь хотя бы не пахнет твоими бумагами из всех щелей. И потом, разве я не заслужила нормальную жизнь, а, Сато-кун? – она игриво стукнула его хвостом, и он засмеялся.

Янико и Имоко стояли в коридоре, держа по картонной коробке, и смотрели на свои новые комнаты. Имоко сразу же убежала выбирать себе самую лучшую, с окном на южную сторону, оставив Янико комнату поменьше, с видом на стену соседнего дома. Янико не возражала. Она не привыкла к лучшему.

Учёба в новой школе не задалась с самого начала. Отец был уверен, что добрый разговор с директором решит всё.

– Они – хорошие девочки, – говорил он, поправляя галстук перед зеркалом в прихожей. Он готовился к встрече с директором, человеком с безупречной репутацией, как будто шёл на важнейшее собеседование в жизни. – Мы работаем, платим налоги. Мы – нормальная семья.

Но когда он вернулся, лицо его было бледным и осунувшимся.

– Он сказал, что есть проблемы с документами, – отрывисто бросил он.

– Враньё, – мать даже не повернулась к нему. Она лежала на диване с журналом в руках. – Это всегда враньё. Нас просто не хотят видеть. Мы для них – грязь под ногтями.

Янико смотрела на отца. Она видела, как в его глазах угасает надежда, как он сжимает кулаки, но не может найти слов для возражения. Спустя неделю он признался:

– Он требовал взятку. Сумму, которой нам не собрать. Сказал, что это «благотворительный взнос на ремонт». Но это было не про ремонт. Это был входной билет.

Мать не была удивлена. Она только вяло улыбнулась, будто кто-то подтвердил теорию, которую она знала всю жизнь.

– Ты удивлён, что эта страна держится на подкупах? Не удивляйся. Они нас не хотят. Ты сам виноват. Надо было идти сразу к директору, а не прятаться за спинами чиновников.

Так они оказались в «лесной школе» – официально это называлось «Окружная муниципальная школа с углублённым изучением ремесленных дисциплин», но все знали её как «лесную». Потому что туда отправляли всех, на кого махнули рукой: кошколюдей, детей из неблагополучных семей, неуспевающих, тех, кто не мог или не хотел платить. Лесная школа стояла на выезде из города, окружённая серыми бетонными коробками и высокими деревьями, которые, казалось, вырастали прямо из трещин в асфальте.

В первый день Янико вошла в класс и увидела пятьдесят пар глаз. Учеников было слишком много, парты стояли почти вплотную друг к другу, а воздух в классе был густым и спёртым. Учитель, пожилой мужчина с потухшим взглядом и засаленным галстуком, даже не стал знакомиться с новыми учениками. Он просто проверил список, ткнул пальцем в сторону свободной парты и сказал:

– Садись. И не отвлекай.

Она села. Рядом с ней сидел парень с рыжими ушами и рваными джинсами. Он жевал резинку и рассматривал её с ленивым любопытством, как изучают новую карточку, которую не жалко выбросить. Пахло от него дешёвым шампунем и сигаретами.

– Новенькая, – сказал он, не глядя на неё, а скорее утверждая это факт. – У тебя есть зажигалка?

– Нет, – ответила Янико, хотя зажигалка у неё была. Она носила её «на всякий случай».

– Тогда не моя проблема, – парень отвернулся к соседу, и разговор с ней был закончен.

На переменах коридоры заполняла толпа. Ученики не торопились на уроки. Кто-то курил в туалетах, кто-то сидел на подоконниках и громко смеялся, обсуждая вечеринки, карты и «крутые тачки». В углах двора уже собирались компании, которые что-то передавали друг другу из рук в руки. Янико видела это и понимала: здесь никто не думал об учёбе. Здесь царил другой набор ценностей.

Ей было тринадцать. Ещё недавно она могла учиться хорошо – она была умной, схватывала на лету, и её отметки в предыдущей школе не были позорными. Но здесь, в лесу, это никому не было нужно.

– Ты чего такая серьёзная? – спросил её тот же рыжий парень, когда она стояла у окна в коридоре и смотрела на двор. Его звали Кэнта, и он уже успел проявить себя как местный «авторитет» среди мальчиков.

– Ничего, – ответила она.

– Знаешь, у нас тут не принято быть заучкой. Если будешь слишком умничать, начнут дразнить. А если дразнят – можно нарваться. Если нарваться – отлупить. Поняла?

– Поняла, – сказала она, хотя на самом деле не поняла. Она не знала, зачем он ей это говорил. Может быть, потому что она была новенькой. Или потому что у него была идея.

– Хочешь попробовать? – он протянул ей сигарету.

Это был первый раз, когда она сознательно взяла сигарету в руки. До этого она только видела, как курят мать и соседи. Иногда она нюхала их табачный дым и чувствовала странное успокоение. Но сейчас она взяла сигарету, потому что Кэнта смотрел на неё с лёгкой улыбкой и ждал.

– Не бойся, – сказал он. – Это же просто.

Она чиркнула зажигалкой. Руки дрожали. Дым ударил в горло, и она закашлялась, но не выдавила смешок. Он улыбнулся шире.

– Молодец. Будешь с нами.

С этого дня она стала своей. Они собирались за школой, курили, обсуждали, кто на ком женится, кто кому должен, сколько можно заработать на картах и в «Пачинко». Она слушала их мечты и понимала, что они почти никогда не говорили о реальной работе. Они говорили о лёгких деньгах, о славе, о том, чтобы «выбиться».

– Только дураки работают, – сказала как-то девочка по имени Мина, с чёрными ушами и яркой розовой прядью в волосах. – Мы – кошки. Мы умные. Нам не нужно пахать. Можно выйти замуж, можно найти спонсора, можно сорвать джекпот. Я видела человека, который выиграл пять миллионов на слотах. Пять! У него теперь квартира в Токио.

– А мне нужна тачка, – говорил Кэнта. – Чёрная «Субару», с тонировкой. Сяду и буду кататься. Никакой работы. Просто кататься и слушать музыку.

Янико слушала и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Ей казалось, что если она будет сильной, если она будет такой же «крутой», как они, то сможет пробиться. Но в то же время она понимала, что их мечты – это ложь. Они не сбудутся. Она знала, что джекпоты редко срываются. Она знала, что якудза – это не герои, а те, кто забирает последнее. Но в этой среде правда не была нужна. Правда была унылой. А ложь была красивой и лёгкой.

Мать одобряла её новые привычки.

– Молодец, – сказала она, когда увидела, что Янико пришла домой с запахом табака и бросила пачку сигарет на тумбочку. – Ты уже взрослая. Можешь курить. Только не выдыхай дым в мою сторону, у меня от этого голова болит.

Она не была против фастфуда и сладостей. На кухне всегда лежали упаковки чипсов, печенья, шоколадных батончиков, а в холодильнике – газировка, йогурты с искусственными добавками, наггетсы, которые нужно было только разогреть в микроволновке. Мать не готовила. Зачем? Вокруг был мир, который предлагал готовую еду – вкусную, яркую, дешёвую. В этой еде были те же красители и жиры, что и во всей их жизни.

Янико не знала вкуса настоящего супа. Она не умела чистить овощи. Её тело быстро набрало мягкий жирок, но она не стеснялась – все в их школе выглядели так же. Они были «мягкими», «рыхлыми», но это было частью их мира, их языка. Кто-то говорил, что это «по-кошачьи» – мягкие животики, сладкие пристрастия, вечное желание лежать и ничего не делать.

– Это наш стиль, – говорила Мина. – Мы не будем как люди. Мы будем кошками. Кошки едят вкусное и спят. Зачем нам их диеты?

Янико не спорила. Ей было удобно. Она любила сладкое, она любила сигареты, она любила чувство, когда можно лечь на кровать и не думать о завтрашнем дне. Её оценки падали с каждой неделей. Сначала она пыталась делать домашние задания, но потом перестала – никто их не проверял. Учителя махнули рукой. Им платили мало, детей было много, и они просто проводили время на уроках, пережидая звонки.

В классе было пятьдесят человек. Пятьдесят кошколюдей и людей из неблагополучных семей, сгрудившихся в одной комнате. Учителя не могли уследить за всеми, и те, кто хотел учиться, просто сидели в тишине и слушали, как их одноклассники перешёптываются, играют в телефоны или договариваются о вечеринках. А те, кто не хотел учиться, просто не делали ничего.

Янико перестала видеть смысл в учёбе. Зачем ей знать алгебру, если её не возьмут в университет из-за ушей и происхождения? Зачем ей учить английский, если её будущее – конбини, кухня фастфуда или, в лучшем случае, кассир в супермаркете? Она не хотела быть одной из тех, кто пытается и проваливается. Она хотела быть с теми, кто сдался раньше, потому что это было проще.

К восьмому классу она уже не старалась. Она сидела на задней парте, курила на переменах, говорила с Кэнтой и Миной, мечтала о том, чтобы выиграть в лотерею. Иногда она брала у одноклассников карты и пыталась научиться блефовать. Она проигрывала. Но это было весело.

На родительских собраниях учительница говорила отцу: «Янико способная, но она не прикладывает усилий. Она может лучше». Отец слушал и кивал, а потом шёл домой и пытался поговорить с дочерью.

– Янико, – сказал он однажды. – Я не требую от тебя быть отличницей. Но ты могла бы хотя бы… стараться. Пожалуйста.

– Пап, зачем? – спросила она, не отрываясь от телефона. – Никто нас не возьмёт на нормальную работу. Мы – кошколюди. Ты сам знаешь.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. Он опустил глаза и вышел из комнаты. Янико слышала, как он вздыхает в коридоре, как мать что-то говорит ему, а он отвечает: «Всё хорошо». Но ничего не было хорошо. И в глубине души Янико это знала.

Имоко была другой. Она училась хорошо, потому что умела прятать свои уши и притворяться «нормальной». Она находила учителей, которые брали взятки поменьше, и договаривалась с ними. Она выбивалась из грязи, но не через учёбу, а через хитрость. Янико завидовала ей. Но в то же время она презирала её.

– Ты – такая же, как мы, – сказала она однажды сестре, когда они поссорились из-за телевизора. – Ты носишь парик, чтобы казаться человеком, но у тебя хвост под юбкой. Ты никогда не станешь человеком. Никогда.

Имоко рассмеялась.

– Может быть. Но я попробую. А ты просто сдалась. Ты даже не пытаешься.

И она была права. Янико сдалась. Она сдалась, когда поняла, что даже хорошие оценки не помогут. Она сдалась, когда увидела, как учителя смотрят на кошколюдей с презрением. Она сдалась, когда поняла, что её мать всегда была права: мир устроен так, что для неё нет места, и единственный способ выжить – это притворяться, что тебе всё равно.

На выпускном классе она уже не скрывала, что курит. Она стояла в компании одноклассников, дымила, смеялась, говорила о том, что «идёт в конбини». У неё не было планов, не было надежд. Она просто ждала, когда школа закончится.

Она окончила её кое-как. Её аттестат был с тройками. Учителя поставили ей «удовлетворительно» за то, что она хоть иногда появлялась на уроках. Её последним воспоминанием о школе стало то, как она стояла в коридоре с Кэнтой и Миной, и они обсуждали, что теперь делать.

– Пойдём в казино, – сказал Кэнта. – Там можно подняться. Я знаю человека, который знает человека. Он подскажет, как обыграть автомат.

Янико улыбнулась. Она понимала, что это ложь. Но она кивнула и сказала:

– Давай.

Она не пошла в казино. Она пошла домой, выкурила сигарету на скамейке у подъезда и посмотрела на серое небо. Она не чувствовала горечи. Она не чувствовала вины. Она чувствовала только пустоту. И это было хуже, чем всё остальное. Пустота, которая возникла, когда она перестала верить в то, что может быть по-другому. Она стала такой же, как все в её мире, и это казалось ей правильным.

Она вспомнила слова отца: «Ты можешь быть кем угодно». Она усмехнулась и затушила окурок.

– Нет, пап, – сказала она вслух. – Не могу.