Цитаты из книг автора «Салли Руни»

Бокалы стоят на сушилке рядом с раковиной. А потом входная дверь закрывается, и они с Коннеллом остаются вдвоем. Она чувствует, как расслабляются мышцы плеч – уединение похоже на наркотик. Она наполняет чайник, достает чашки из шкафа, складывает грязные бокалы в раковину, вытряхивает пепельницы. Вы с ним все еще вместе? – говорит Коннелл. Она улыбается, он тоже. Она достает из пачки два чайных пакетика – чайник уже почти закипел. Ей очень нравится вот так вот быть с ним вдвоем. Жизнь внезапно становится едва ли не терпимой.

Припоминая порой, как мало она его уважает, она чувствует омерзение и начинает ненавидеть саму себя – и эти чувства вызывают у нее необоримое желание, чтобы кто-то подчинял ее себе и, может, даже сломал. Когда такое происходит, мозг ее отключается и становится как комната, в которой погасили свет, и она с содроганием кончает, не испытывая при этом ощутимой радости. Потом все начинается снова.

Марианна теперь и не героиня, и не изгой. Про нее попросту забыли. Она – нормальный человек.

Он выдыхает. Весной он иногда просыпался по ночам рядом с Марианной, и если оказывалось, что она тоже не спит, они теснее придвигались друг к другу, пока он не оказывался внутри ее. И ничего не нужно было при этом говорить, только спросить ее, можно ли, и она всегда соглашалась. И не было в его жизни ничего, что могло бы с этим сравниться. Ему часто хотелось уснуть внутри ее тела. Больше ни с кем этого не получилось бы, да он бы и не захотел. Потом они просто погружались обратно в сон, обнявшись, без единого слова. Мне ты ничего этого никогда не говорила, произносит он. Когда мы были… С тобой было не так. Мы ведь – сам знаешь. Все было по-другому.

просто захотелось понять, согласна ли я терпеть унижения от другого человека, если ему этого хочется. Я понятно объясняю? Не уверена, я сама много про это думала. Тут речь не столько о самих поступках, сколько об их восприятии. В любом случае я сама предложила, что буду ему подчиняться. И тут оказалось, что ему нравится меня бить. Коннелл закашливается. Марианна берет из стаканчика деревянную лопатку, которой размешивают кофе, и начинает крутить ее в пальцах. Откашлявшись, он говорит: и что именно он с тобой делает? Ну, даже не знаю, говорит она. Иногда порет ремнем. Еще ему нравится меня душить, все такое. Вот как. В смысле мне это не доставляет удовольствия. С другой стороны, если подчиняться только тому, что тебе самой нравится, это никакое не подчинение. А у тебя давно возникли такие фантазии? – говорит Коннелл. Она бросает на него взгляд. Ему кажется, что страх выжег его изнутри и превратил в совсем другого человека, он как бы прошел сквозь страх, и смотреть на нее – это все равно что пересекать разделяющую их водную преграду. Он берет пачку сигарет, заглядывает внутрь. Зубы начинают выбивать дробь, он кладет сигарету на нижнюю губу, прикуривает. Никто, кроме Марианны, никогда не вызывает в нем таких чувств, странных несвязных чувств, будто бы он тонет и время по большому счету перестало существовать. Только не подумай, что Джейми какая-то сволочь, говорит она. Судя по твоим словам, сволочь. А на деле нет. Коннелл затягивается, на секунду прикрывает глаза. Солнце печет, он ощущает близость Марианниного тела, и дым во рту, и горькое кофейное послевкусие. Наверное, я сама хочу, чтобы меня мучили, говорит Марианна. Не знаю. Иногда мне кажется, я плохой человек и заслуживаю плохого обращения.

Он – что? – говорит Коннелл. Он садист. Коннелл таращится на нее через стол, тревога и испуг явственно отражаются у него на лице, а она отвечает милой улыбочкой. Покручивает чашку на блюдце. Ты это серьезно? – говорит Коннелл. Ну, ему нравится меня бить. В смысле во время секса. Не когда мы ругаемся. Она смеется – глуповатым смехом, который ей совсем не идет. В первую секунду поле зрения Коннелла содрогается, как перед страшным приступом мигрени, он поднимает ладонь ко лбу. Понимает, что дико испуган. Рядом с Марианной он иногда чувствует себя до жути неискушенным, сознавая при этом, что в сексе куда опытнее ее. И ты что, это терпишь? – говорит он. Она пожимает плечами. Ее сигарета тлеет в пепельнице. Она берет ее, затягивается, потом тушит. Не знаю, говорит она. Сама не знаю, нравится мне или нет. Зачем же ты ему позволяешь? На самом деле я сама первая предложила. Коннелл берет чашку и делает большой глоток очень горячего кофе – ему просто необходимо чем-то занять руки. Ставит чашку, часть кофе выплескивается на блюдце. Я чего-то не понял, говорит он. Я сама первая предложила, что буду ему подчиняться. Все это трудно объяснить. Ну, все-таки попробуй, если не против. Мне любопытно. Она опять смеется. Боюсь, тебе будет очень неловко, говорит она. Я переживу. Она смотрит на него – видимо, пытаясь понять, шутит он или нет, а потом вздергивает подбородок, и тут он понимает, что она не струсит и сейчас выложит все начистоту, потому что в противном случае она как бы признается в том, во что и сама не верит. Дело не в том, что я терплю унижения, говорит она. Мне

Через два дня, сразу после доклада о средневековом и ренессансном романе, он пошел к Марианне, они сидели за столом и пили кофе. Он вполуха слушал ее рассказ о сложных отношениях Терезы и Лоркана, ждал, когда она закончит, и в конце концов сказал: эй, послушай. Кстати. Похоже, я летом не смогу платить за квартиру. Марианна подняла глаза от чашки и без всякого выражения спросила: что? Да, сказал он. Мне придется съехать от Найла. Когда? – спросила Марианна. Довольно скоро. Наверное, на следующей неделе. Лицо ее окаменело, не отражая никаких чувств. А, сказала она. То есть ты поедешь домой. Он потер грудину, почувствовав, что воздуха не хватает. Похоже на то, да, сказал он. Она кивнула, на миг приподняла брови, потом снова опустила и уставилась в чашку. Ясно, сказала она. Ну, надеюсь, в сентябре ты вернешься. Он закрыл глаза, прислушиваясь к собственной боли. Он не мог понять, как это случилось, как он допустил такой поворот разговора. Совершенно ясно, что теперь было поздно признаваться, что он хочет остаться с ней. Но вот когда именно стало поздно? Похоже, это произошло прямо сейчас. Он подумал, не уронить ли лицо на стол и не зареветь ли по-детски. Но вместо этого снова открыл глаза. Да, сказал он. Учебу я не брошу, не переживай. То есть тебя не будет три месяца. Да. Долгая пауза. Ну, не знаю, сказал он. Полагаю, ты в это время захочешь встречаться с другими, да? Помедлив, Марианна сказала голосом, поразившим его своей холодностью: разумеется. После этого он встал и вылил недопитый кофе в раковину. Выходя из подъезда, он плакал – то ли по своей жалкой мечте пожить в ее квартире, то ли по их сломанным отношениям.

Весной, уезжая домой на неделю, которая отводилась для чтения книг, Коннелл спросил Марианну, будет ли она присылать ему фотографии себя голой. Разумеется, я их сотру по первой же твоей просьбе, сказал он. У тебя на глазах. В воображении Марианны тут же возник доселе неведомый эротический ритуал. С чего бы мне захотеть, чтобы ты их стер? – сказала она. Они говорили по телефону, Коннелл был дома в Фоксфилде, а Марианна лежала в своей постели на Меррион-Сквер. Он вкратце объяснил, как принято поступать с такими фотографиями: никогда никому не показывать, стирать по первому требованию и так далее. А у тебя много таких фотографий от разных девушек? – спросила она. Пока ни одной. И я никогда их ни у кого не просил, но иногда ведь и без просьб присылают. Она спросила, будет ли он в ответ присылать ей свои фотографии, он только хмыкнул. Не знаю, сказал он. Тебе правда нужна фотография моего дружка? Как это ни смешно, рот ее наполнился слюной. Да, сказала она. Но если ты мне ее пришлешь, я никогда и ни за что ее не сотру, так что, наверное, лучше не надо. Тут он рассмеялся. Мне все равно, сотрешь или нет, сказал он. Она выпрямила ноги. Я заберу ее с собой в могилу, сказала она. То есть буду глядеть на нее каждый день до самой смерти. Он громко хохотал. Марианна, сказал он, я не верю в бога, но иногда мне кажется, что он сотворил тебя специально для меня.

Она ненавидит того человека, в которого превратилась, но не чувствует в себе сил измениться.

потом еще много дней переходила от восхищения собственной лихостью к ощущению вины