Цитаты из книг автора «Салли Руни»

что жестокость бьет не только по жертве, но и по обидчику, причем зачастую куда болезненнее и необратимее. Если над тобой издеваются, ты вряд ли узнаешь о себе что-то уж очень важное, а вот издеваясь над другим, узнаешь о себе такое, чего потом не забудешь.

Если честно, я не знаю, что делать, говорит он. Скажи, что хочешь, чтобы я остался, – и я останусь. Она закрывает глаза. Не исключено, что он не вернется, мелькает мысль. Или вернется другим. То, что у них есть сейчас, уходит навсегда. Но для нее боль одиночества будет ничем – в сравнении с той болью, которую она испытывала раньше: болью от сознания собственной неполноценности. С ним она поверила в доброту, и этот его подарок уже не отнять. Сейчас жизнь распахнулась перед ним сразу во все стороны. Они много хорошего сделали друг для друга. Так и есть, думает она, так и есть. Один человек действительно способен изменить другого. Поезжай, говорит она. А я всегда буду здесь. Ты это знаешь.

Случившееся сегодня видится ему неизбежным. Он знает, как может представить это другим – Ивонне, или даже Найлу, или другому воображаемому собеседнику: Марианна – мазохистка, а он, Коннелл, – этакий славный парень, он не станет бить женщину. Действительно, если не вдаваться в подробности, именно это и произошло. Она попросила ее ударить, а когда он сказал, что не будет, она не захотела дальше заниматься сексом. Вот только почему, несмотря на верность фактам, такое изложение кажется ему подтасовкой? Какого элемента тут не хватает, какая из рассказа изъята подробность, способная объяснить, на что они оба так болезненно среагировали? Ему понятно, что все это как-то связано с историей их отношений. Он еще со школьных времен осознает свою власть над ней. Об этом говорит то, как она отвечает на его взгляд, на прикосновение руки. Как она краснеет и замирает, будто ожидая, что сейчас прозвучит приказ. Он без всяких усилий помыкает человеком, который остальным кажется совершенно неприступным. И он страшится утратить это влияние, как боятся потерять ключ от пустующего жилья, оставленного «до будущих времен». Более того, он культивирует эту власть и сам об этом знает. Что им теперь остается? Похоже, полуотношения для них невозможны. Слишком уж много между ними всякого произошло. Так что же – всему конец, они друг другу никто? Что это вообще значит – быть ей никем? Можно, конечно, избегать встреч, но, как только он увидит ее снова, пусть это даже сведется к обмену взглядами в лекционной аудитории, в этом взгляде обязательно окажется какой-то смысл. Да он, собственно, и не хочет такого развития событий. Он совершенно искренне хотел умереть, но никогда не хотел, чтобы Марианна о нем забыла. Единственная часть собственного «я», которую он хочет сберечь, – это та часть, которая находится внутри ее.

Название второго вопроса – «Пессимизм». Нужно обвести кружком цифру напротив подходящего ответа. 0 Я не тревожусь о своем будущем. 1 Я чувствую, что озадачен будущим. 2 Я чувствую, что меня ничего не ждет в будущем. 3 Мое будущее безнадежно, и ничего не может измениться к лучшему. Ему кажется, что верными, в принципе, могут быть все эти утверждения и можно согласиться одновременно с несколькими из них. Он засовывает кончик ручки в рот. Четвертое предложение, обозначенное по неведомой причине цифрой три, почему-то вызывает у Коннелла щекотку в носу – оно будто бы взывает к нему. Действительно, он чувствует, что в будущем все безнадежно и ничего не может измениться к лучшему. Чем больше он про это думает, тем ближе ему кажется это высказывание. Об этом даже можно уже не думать, он это чувствует: синтаксис этой фразы как бы родился у него в душе. Он плотно прижимает язык к нёбу, пытаясь выглядеть нейтрально и сосредоточенно. Однако ему не хочется пугать женщину, которая будет вести прием, поэтому он обводит кружком цифру два.

Он снимает фотоаппарат со штатива. Она открывает дверь квартиры и выходит на лестницу. Неужели он действительно может проделывать с ней все эти мерзости и верить, что все это – по любви? Неужели в мире и правда столько злобы, что любовь невозможно отличить от самых примитивных и жестоких форм насилия? На улице изо рта у нее вылетает облачко пара, по-прежнему падает снег, словно непрерывно повторяется одна и та же бесконечно малая ошибка.

После приезда в Швецию, а в особенности после начала игры все люди стали ей казаться раскрашенными картонками, совершенно нереальными. Случается, что кто-то посмотрит ей в глаза – кондуктор в автобусе или продавец, когда ищет сдачу, и это ее ошарашивает – до нее доходит, что на самом деле она жива, что окружающие ее видят. Это чувство воскрешает желания: голод и жажду, стремление заговорить по-шведски, физическую потребность плавать или танцевать. Но эти порывы быстро затухают. В Лунде она никогда не чувствует голода, и, хотя каждое утро наполняет пластиковую бутылку из-под «Эвиана» водой, вечером, как правило, приходится выливать ее в раковину.

После этого они продолжили есть, как будто бы просто разыграли спор, в котором обе стороны выступили с равными аргументами, но точку зрения выбрали более или менее произвольно, только ради того, чтобы устроить дискуссию. На соседний фонарь села крупная чайка с изумительно чистыми и мягкими на вид перьями.

Коннелл считает, что те черты личности, которые объединяют его с Хелен, – самые привлекательные: верность, приземленность, желание прослыть хорошим человеком. Рядом с Хелен он не ощущает ничего постыдного, не говорит в постели нездоровых вещей, не испытывает навязчивого чувства сиюминутной и вечной неприкаянности. В Марианне есть необузданность, которая на время охватила и его, заставила почувствовать, что и он такой же, что их объединяет безымянная душевная травма и что оба они никогда не обретут гармонии с миром. Но на деле сломлена была только она, не он. Она просто заразила его этим ощущением.

Слушай, говорит он, надо было, наверное, тебе раньше сказать, но я тут тоже встречаюсь. Мы, собственно, уже довольно давно вместе, прости, что не сообщил. Шок от этой новости столь велик, что Марианна ощущает его почти физически. Она смотрит на Коннелла в упор, не в состоянии скрыть замешательства. За все время их дружбы у него никогда не было постоянной девушки. Она даже как-то и не задумывалась о том, что она может появиться. Что-что? – говорит она. И давно у вас это? Месяца полтора. Хелен Брофи, не знаю, знакомы вы или нет. С медицинского. Марианна поворачивается к нему спиной, берет со столешницы чашку. Следит, чтобы плечи не дрожали, – ей страшно, что она расплачется, а он заметит. А зачем ты тогда уговариваешь меня бросить Джейми? – говорит она. Да я и не уговариваю. Просто хочу, чтобы ты была счастлива. Потому что ты мой добрый друг, да? Ну, типа того, говорит он. В смысле я сам не знаю. В руке у Марианны горячая чашка, держать ее больно, но вместо того, чтобы поставить ее, она не мешает боли проникать в пальцы и дальше в плоть. И ты ее любишь? – говорит она. Да. Люблю, конечно. И тут Марианна начинает плакать – такого позора с ней еще не случалось за всю ее взрослую жизнь. Она стоит к нему спиной, но сама чувствует, как плечи вздергиваются в жутком неконтролируемом спазме. Господи, говорит Коннелл. Марианна. Да пошел ты.

Нет, честно, лучше бы с кем угодно другим, говорит Коннелл. Лучше бы ты была с этим типом, который меня обчистил. Тебе-то какая разница? Он не отвечает. Она думает о том, как говорила с Джейми перед его уходом, потирает щеки руками. Деревенский молокосос – так Джейми однажды обозвал Коннелла. Это верно, она однажды видела, как Коннелл пьет молоко прямо из пакета. А еще он играет в видеоигры про пришельцев и рассуждает о футбольных менеджерах. Он полон здоровья, как крупный молочный зуб. Наверное, ему никогда в жизни и в голову не приходило сделать кому-то больно во время секса. Он хороший человек, он добрый товарищ. Так и чего она все время к нему вяжется, все время чего-то требует? Неужели ей так уж необходимо постоянно предъявлять ему прежнюю, невменяемую себя? А ты его любишь? – спрашивает Коннелл. Рука ее замирает на дверце холодильника. Как-то не в твоем это духе, Коннелл, интересоваться моими чувствами, говорит она. Я почему-то считала, что у нас с тобой не принято такое обсуждать. Ясно. Ладно.