Весной, уезжая домой на неделю, которая отводилась для чтения книг, Коннелл спросил Марианну, будет ли она присылать ему фотографии себя голой. Разумеется, я их сотру по первой же твоей просьбе, сказал он. У тебя на глазах. В воображении Марианны тут же возник доселе неведомый эротический ритуал. С чего бы мне захотеть, чтобы ты их стер? – сказала она. Они говорили по телефону, Коннелл был дома в Фоксфилде, а Марианна лежала в своей постели на Меррион-Сквер. Он вкратце объяснил, как принято поступать с такими фотографиями: никогда никому не показывать, стирать по первому требованию и так далее.
А у тебя много таких фотографий от разных девушек? – спросила она.
Пока ни одной. И я никогда их ни у кого не просил, но иногда ведь и без просьб присылают.
Она спросила, будет ли он в ответ присылать ей свои фотографии, он только хмыкнул.
Не знаю, сказал он. Тебе правда нужна фотография моего дружка?
Как это ни смешно, рот ее наполнился слюной.
Да, сказала она. Но если ты мне ее пришлешь, я никогда и ни за что ее не сотру, так что, наверное, лучше не надо.
Тут он рассмеялся. Мне все равно, сотрешь или нет, сказал он.
Она выпрямила ноги. Я заберу ее с собой в могилу, сказала она. То есть буду глядеть на нее каждый день до самой смерти.
Он громко хохотал. Марианна, сказал он, я не верю в бога, но иногда мне кажется, что он сотворил тебя специально для меня.