просто захотелось понять, согласна ли я терпеть унижения от другого человека, если ему этого хочется. Я понятно объясняю? Не уверена, я сама много про это думала. Тут речь не столько о самих поступках, сколько об их восприятии. В любом случае я сама предложила, что буду ему подчиняться. И тут оказалось, что ему нравится меня бить.
Коннелл закашливается. Марианна берет из стаканчика деревянную лопатку, которой размешивают кофе, и начинает крутить ее в пальцах. Откашлявшись, он говорит: и что именно он с тобой делает?
Ну, даже не знаю, говорит она. Иногда порет ремнем. Еще ему нравится меня душить, все такое.
Вот как.
В смысле мне это не доставляет удовольствия. С другой стороны, если подчиняться только тому, что тебе самой нравится, это никакое не подчинение.
А у тебя давно возникли такие фантазии? – говорит Коннелл.
Она бросает на него взгляд. Ему кажется, что страх выжег его изнутри и превратил в совсем другого человека, он как бы прошел сквозь страх, и смотреть на нее – это все равно что пересекать разделяющую их водную преграду. Он берет пачку сигарет, заглядывает внутрь. Зубы начинают выбивать дробь, он кладет сигарету на нижнюю губу, прикуривает. Никто, кроме Марианны, никогда не вызывает в нем таких чувств, странных несвязных чувств, будто бы он тонет и время по большому счету перестало существовать.
Только не подумай, что Джейми какая-то сволочь, говорит она.
Судя по твоим словам, сволочь.
А на деле нет.
Коннелл затягивается, на секунду прикрывает глаза. Солнце печет, он ощущает близость Марианниного тела, и дым во рту, и горькое кофейное послевкусие.
Наверное, я сама хочу, чтобы меня мучили, говорит Марианна. Не знаю. Иногда мне кажется, я плохой человек и заслуживаю плохого обращения.