Врезать бы тебе по этой роже так, чтобы восстановить симметрию, да только дадут за тебя столько, сколько за людей не дают.

— Ну так что, говорить будешь? — не выдержал наконец следователь. — Или тебе память освежить?

— Себе освежи! — сплевывая кровь, прорычал Олег. — Без адвоката я тебе и слова не скажу.

— Ну-ну, — кивнул Порывайко. — И этот фильмов насмотрелся. Вижу, ты не понимаешь, что тебе грозит. Убийство, совершённое с особой жестокостью, сопротивление сотрудникам полиции. Это кроме изготовления и хранения холодного оружия. На пожизненное тянет. Если не на вышку. А если ещё и изнасилование подтвердится? Да тебя самого в камере опустят. Дай только заключения экспертиз дождаться. Я уж постараюсь, чтобы сокамерники узнали, за что сидишь. Молить тогда будешь…

— Чего? Да ты сам молись! Насильника нашёл, — огрызнулся Чернов. — Охренел, что ли? Вообще, в чём меня… Где… кто… Расскажи толком, я ничего не понимаю.

— Да? — усмехнулся следователь. — А вот люди показали: ты специально сделал так, чтобы Карина Акопян оказалась последней из тех, кого ты развозил.

— Ну и что?

— А то, что дома она не ночевала! Вопрос, где она провела ночь? И с кем? — Порывайко пристально посмотрел в разбитое лицо Олега.

— У меня, я и не скрываю.

— Вот-вот, и правильно, что не скрываешь, — кивнул Порывайко. — Это умно — говорить, что и так нам известно. Ну, давай дальше, посмотрим, что еще расскажешь добровольно. Что с девкой делал? На твоих простынях, — мы их уже изъяли, — есть следы спермы! Драл ее?

— Ну и что? — Олегу было противно слово «драл», противно обсуждать с этим хамом свою ночь с Кариной, но, как он ни зарекался молчать, пусть хоть убьют, но вдруг само по себе получилось, что он начал отвечать. — Да, у нас была… любовь…

— Любо-овь?! — возмущенно протянул Порывайко. — Любовь? Да уж видел я твою любовь! Как у Мальвины от любви Буратино вся… в занозах. Чем девку убил? Почему у нее все внутренности, как после ударной волны?

— Погоди… о чем ты? Кого убили? Карину? Не может быть…

— А ты хорошо держишься. Такое удивление разыграл…

— Я ее не убивал! — Олег тоже перешел на крик. — Она ушла утром, я даже не видел когда! Я спал!

— Ну конечно, у вас же любовь! — Губы следователя сложились в презрительную ухмылку. — Трахнул и отправил? Одну? И даже на машине не подвез? Какая же это любовь?

— Да я спал, когда она ушла! — Олег дернулся и осел, скривившись от боли.

— Что, больно? — взвизгнул Порывайко. — Ничего, когда за тебя возьмутся в камере, еще не так больно будет! В другом месте!

— Да ты чего охренел? — закричал Олег. — Не виноват я! Понимаешь, не виноват!

— Ах не виноват? Может быть, может быть. Вполне. — Следователь вновь улыбнулся. — Слушай, а может, тебя кто-нибудь видел в момент совершения убийства? Подумай, наверняка ты с кем-нибудь встречался, разговаривал… Вспомни, это же алиби!

— А в котором часу это произошло? — доверчиво спросил Олег.

— А то ты сам не знаешь! — Порывайко с досадой отметил, что в простую ловушку преступника заманить не удалось.

— Не знаю. Я здесь в кабинете впервые услышал… о ее смерти. — Олег говорил медленно, его глаза застыли, уставившись в что-то на стене. — Если бы она меня разбудила…

— Скажи, Олег, а зачем тебе столько оружия? — вдруг спросил следователь. — Сабли, мечи, топоры… Хорошо хоть пулемета нет. — Порывайко внимательно посмотрел на обвиняемого. — Или есть? А? Ну-ка скажи, Чернов, может, у тебя и огнестрельное оружие есть?

— Нет!

— Чего нет?

— Пулемета нет!

— А что есть? — Теперь вопросы следовали один за другим.

— Ничего нет!

— А как же мечи? Сабли? Топоры… Это же явный признак склонности к насилию! — закричал Порывайко. — Повторю: это уже повод для экспертизы твоего психического здоровья!

— Себя проверь! — огрызнулся Олег. — Большинство художников Средних веков оружие рисовали — и что? Их тоже проверять будешь?

— Но они никого не убивали, а ты?

— Я тоже никого не убивал!

— Да врёшь ты всё! Это ты убил, и я докажу! И у меня есть свидетель! Сама несчастная девушка против тебя свидетельствует!

— Как это? — удивился Олег. — Так она жива?

— Нет, но это не важно. Она успела спрятать клочок бумаги с твоим именем! И это — твой смертный приговор! — торжествующим тоном произнес следователь. Видимо, приберег этот аргумент напоследок как самый убийственный. — Но это еще не все. У девчонки на плече — «фотография» твоего художества. Выжженная в мясе. Как ты это сделал? Лазером? Трафаретом? Эксперт говорит — это структура на клеточном уровне изменена. И точно такая же картинка у тебя в альбоме, черточка в черточку, будто негатив оставил! Представляю, что несчастная девчонка чувствовала, когда ты ее уродовал!

— Чего? Какая еще фотография?

— Ну не в прямом же смысле фотография. У Акопян обнаружили на плече ожог. Клеймо, в виде тех кошмаров, что на твоей мазне. Прошу прощения — на рисунках. Это же ты их рисовал?

— Да.

— А зачем?

— Как зачем? Незачем, просто что в голову пришло, то и рисовал.

— А клеймил ты ее по тому же принципу?

— Я?! Чушь! Никого…

— Как ты это сделал? — Порывайко сорвался на крик. — Отвечай, тварь, как девочку убил?

— Да не убивал я ее! — Олег вскочил и тут же, охнув от боли, присел. — Отвечаю — не убивал!

— Ну что ж, твоя линия поведения мне понятна, но не советую играть в несознанку. Улики убийственны, и тебе не отвертеться. Уверяю, я и с меньшими фактами людей по этапу отправлял. Поехали голубчики куда надо. — Порывайко поднял трубку внутреннего телефона. — Геннадий Семенович? Давайте заходите!

В кабинет вошел невысокий суетливый человечек. Быстро поздоровавшись, он сел рядом со следователем.

— Это дежурный адвокат. Геннадий Семенович Сурков. По закону вам положен защитник. Мы вам предоставляем бесплатного. Есть возражения? Или, может, у тебя есть свой защитник? — Порывайко уставился на Олега своими подрагивающими зрачками.

— Нет, у меня нет адвоката, — признался Олег.

— От помощи Суркова не отказываешься?

— Не знаю…

— Но тебе же нужен защитник? — напирал Порывайко. Ему было очень важно пристроить к Чернову своего, ментовского адвоката. — Или нет? Может, у тебя кто-то есть на примете? Давай телефон, позвоним, пригласим! Только тогда тебе придется посидеть в камере, пока он не придет. Так что даже если во время допроса выяснится, что ты не виноват, сегодня я тебя уже отпустить домой не успею. Или все же начнем прямо сейчас? Ну, решай, позвонить? Или вообще отказываешься от защитника?

— Нет…

— Что нет? Адвоката нет или не нужен? — продолжал запутывать подозреваемого Порывайко. Такой метод помогал, помимо внедрения «своего» адвоката, выбить преступника из равновесия. — Ну, решай, мне некогда здесь сидеть и ждать, пока ты определишься. Я думаю, что без него тебе вообще не выкарабкаться.

— Адвокат… нужен… — выдохнул Олег, стараясь не рухнуть со стула.

— Берешь Геннадия Семеновича?

— Да, — выдавил из себя Олег. Интуиция отчаянно подсказывала не брать Суркова, но нужно же как-то весточку о себе своим друзьям. — Беру.

— Вот и хорошо! Вы тогда условия между собой потом обговорите, я вам время на это дам, — пообещал Порывайко. Он был доволен. Одно дело сделано. Свой, карманный защитник к подозреваемому приставлен. Теперь и отсюда работа пойдет. — А теперь давай протокол писать. Фамилия?

Следователь быстро заполнил бланк протокола.

— Менять показания не будешь? — спросил он равнодушным голосом.

— Нет, я говорил правду, я…

— Ну и ладно, потом сам запросишься, — недобро ухмыльнулся Порывайко. — Значит, все так и пишем? Отказ от всего?

— Позвольте! — впервые подал голос защитник. — А может, у моего подзащитного есть заявление? Может, у него психическое заболевание?

— Нет у меня заболеваний! — возмутился Олег. Не хватало еще, чтобы из него психа делали. — И не было никогда. Я не болен, я просто ни в чем не виноват.

— Да? — На лице следователя снова появилась кривая ухмылка. Олега от этой улыбки начинало трясти. — Я тоже думаю, что парень ты здоровый. Вот только увлечения у тебя странные. Чудовища с холодным оружием… Слушай, а может ты себя с ними ассоциируешь? Вот бы дядька Фрейд где порадовался! Ну ладно, вернемся к протоколу.

Порывайко вынул из папки листок и положил перед Олегом:

— Вот этого ты рисовал?

— Да, но это всего лишь набросок. Эскиз…

— Всего лишь, — повторил старший следователь Порывайко, записывая. — Хорошо, так и фиксируем: «на вопрос о происхождении изображений, подписанных Черновым, сообщил, что рисовал ту же… сущность, что на клейме в виде ожога на теле жертвы».

***

Когда Чернова увели в камеру, Сурков посмотрел на Порывайко.

— Что скажешь, Витек? — спросил защитник. — Расколешь? Паренек крепкий.

— Не вижу проблем, — Порывайко усмехнулся. — То, что она ночевала у него, не отрицает. Да и выделения нашли на его простынях, экспертиза проверит и наверняка нашу догадку подтвердит. Трахал он ее, вопросов нет. Это раз. Холодного оружия у него полная комната. Но главное — эти картинки… Там с башкой явно не в порядке. Сейчас эксперт колдует, ищет, чем это он Акопян заклеймил. Силища неимоверная, что тоже в картину вписывается. Три. Алиби у Чернова нет, говорит, что в дома спал. Но подтвердить свои слова не сможет. Четыре. Что еще нужно?

— Ну а если все же не он? — Сейчас Геннадий Семенович сидел, развалившись на стуле, и совсем не напоминал того жалкого типа, каким выглядел, входя в кабинет. Его уверенные повадки показывали, что он чувствует себя здесь среди своих. — Что, если кто-то другой это сделал?

— А кто?

— Да зачем ему девчонку уродовать, если они уже и так переспали? — указал адвокат на явную неувязку в построениях следователя.

— Да больной он, понимаешь, больной. А значит, его поступки логике не поддаются.

— Ну, под такое объяснение любого из нас подогнать можно, — скривился Геннадий Семенович. — Мне кажется, что ты не ту ниточку тянешь… вот бабки с него получить — это можно, а под дело подвести — вряд ли.

— Да ты посмотри на его рисунки! — следователь бросил на стол альбом и пачку листов. — Посмотри, посмотри! Это же… зверинец какой-то. Я таких даже представить не могу, а он этих монстров во всех деталях прописал. Как будто живьем их видел.

Адвокат с интересом пролистал альбом, посмотрел рисунки на отдельных листах.

— Мне этого не понять, — наконец сказал он. — А вот дочь, пожалуй, оценит. Дай мне их на вечер. Пусть посмотрит.

— Все не дам, возьми пару листов, — ответил Порывайко. — Я, пожалуй, тоже возьму, может, жена что посоветует, она у меня чертями всякими увлеклась, кучу книг набрала… Может вычитала где-то что-то подобное.

— Дай альбом, жадина, — засмеялся Сурков. — Ничего с ним не случится. Да и у тебя вон сколько остается. А завтра обменяемся мнениями.

— Ладно, только не потеряй, — согласился следователь. — Но альбом возьму я. Тоже хочу посидеть, подумать. Все-таки подборку делал сам Чернов, и для психологического портрета это даст больше. А ты возьми эти… Но смотри, только на одну ночь.

Геннадий Семенович взял рисунки и направился к выходу. Не доходя до двери, он вдруг повернулся.

— А что ты будешь говорить, если убийства повторятся? — спросил он. — А Чернов-то в камере!