Глава 3.

Виктор поморщился. Не любил, когда хлопают дверью. Даже чужой квартиры — как вот сейчас, за медиками, увозившими старшую Акопян в больницу. Было в этом что-то неправильное — как разрыв нити, как смена декораций в театре. Роковой миг: кто-то уходит навсегда, а кто-то получает свой локальный ад.

Порывайко вздохнул. Посмотрел на Николая Зинчука — опер присел возле тела младшей Акопян и что-то рассматривал. Что там можно разглядывать, кроме этого клейма? Хотя глаза… Выпученные, мутные, будто действительно сваренные изнутри. Вот как такое можно сотворить?

Щелкнул привод фотокамеры эксперта Гаврикова. Затем еще раз.

Что-то и Гаврош молчит. Обычно разговорчивый… не остановишь. Значит тоже в шоке и версий нет. Впрочем, выдвигать версии — не его дело. Это работа следователя. То есть его, Порывайко.

Но хоть что-то для затравки мог бы подсказать?

— Мысли есть какие-нибудь? — не выдержал Виктор. — У кого какие соображения?

Зинчук и Гавриков переглянулись.

Ясно — опер ждет указаний следователя, эксперт… сам в непонятках.

— Мыслей нет, — констатировал Порывайко. — Тогда действуем согласно должностным инструкциям. Описываем, документируем, опрашиваем…

— Коля, отойди, дай поработать, — попросил Гавриков. — Нужно зафиксировать…

— Да фиксируй… на здоровье! — зло буркнул опер. — Не забудь вот ту штуку на плече. Клеймо. Его сделай во всех подробностях!

— Обязательно прислушаюсь к твоим рекомендациям! — огрызнулся Василий. — И что бы я без них делал? Ты лучше с собакой пообщайся, что она такое почуяла, что обосралась от страха и убежала отсюда.

— Это ты типа сострил? — одернул эксперта Порывайко. — Лучше ускорься и дай уже хоть какое заключение. А то вообще непонятно, как и чем ее убили!

— Занимаюсь, — буркнул Гавриков.

Замелькали вспышки, с сочным хрустом защелкал затвор зеркальной фотокамеры.

И вдруг…

— Твою мать, Витя… Виктор Емельянович, я… не знаю как и сказать… Это… Эта штука… Это не клеймо!

Порывайко, встретившись взглядом с Зинчуком, сделал останавливающий знак рукой и быстро шагнул к трупу. Немного грубовато — не до сантиментов — отодвинув плечо Гаврикова, наклонился.

— И откуда такие выводы? Разве это не ожог? Ровные края, четкие линии. Нет, Вася, это самое настоящее клеймо! Ее заклеймили как скот. Как бы нам на маньяка не нарваться. Чертовы телевизионщики с утра до вечера о них показывают, вот и развелось…

— Витя, смотри внимательно! У нее нет ни одного повреждения, характерного для внешнего высокотемпературного воздействия!

— И что? От этого ожог не перестает быть ожогом! Это, клеймо!

— Это… сделано изнутри! Видите? Нет ни микрокровотечений, ни волдырей…

— Чего? Изнутри? Ты бухой, что ли? — Не выдержал Николай.

— Сам ты… такой! — выплюнул сквозь зубы Гавриков. — Я не знаю, как это объяснить, но профиль термического поражения не соответствует внешнему источнику! Температура у нее… поднималась изнутри! Словно все тепло тела сконцентрировалось в одной точке и выжгло этот… рисунок.

Порывайко и Зинчук вновь переглянулись.

— И не смотрите на меня, как на идиота! — Гавриков вскочил и ткнул пальцем в потерпевшую. — Глаза как сваренные, кожа как после термического воздействия, клеймо… Я не знаю, как это назвать. Но вы сами посудите: на дверях нет следов взлома, соседи чужих не видели, осмотр не выявил присутствия посторонних или следов борьбы! На теле нет признаков насилия: ни синяков, ни царапин, кроме того, что я показал. Следов внешнего воздействия не обнаружено!

— Так она, что, изнутри… Съела что-то такое, что ее сожгло? — выпучил глаза Зинчук.

— Ага, и то, что она съела, вот такую хрень на плече выжгло? — Порывайко резко ткнул пальцем в монстра на плече девушки. — Постой, я кажется, только что такое видел! А ну Коля, дай-ка вон те бумажки. Вон там на полке лежат.

Зинчук метнулся к югославской стенке, взял два листа формата А4.

— Лист ватмана, разрезан не фабричным способом, — констатировал он, раскладывая листки на столе. — Графика, с использованием шариковой авторучки.

— Да ты на этих монстров посмотри! Точно как тот, что на плече. Только там с топором, а эти с дубинками! — Порывайко ударил кулаком по столу. — Вот же, доказательство!

— Смотрите, что я нашел! — Вдруг подал голос Гавриков. — У нее в руке оказалось зажато!

Эксперт пинцетом осторожно вытянул зажатую между окоченевшими пальцами и ладонью, потемневшую бумажку.

— Чернов, — прочитал, вглядевшись. И повторил: — Точно! Как и подписи на тех картинках — Чернов.

— А вот и ниточка!

Зинчук достал мобильник. Набрал номер отделения.

— Миша, быстро пробей Чернова! — закричал он дежурному. — Только очень быстро! Возраст от двадцати трех до двадцати семи. Работал… работает художником или оформителем…

— Реставратором, — подсказал Порывайко.

— Да, точно, посмотри еще реставраторов, — повторил за ним опер.

***

Олег вошел в подъезд, сжимая в кармане кулаки. Все бесило. День пошел наперекосяк с самого утра. Проспал, опоздал, пробки… и виной всему — собственная слабость к красивым женщинам. Понимал же, что делает неправильно, приглашая Карину к себе, но… пригласил.

Он стоял, дожидаясь лифта, когда в подъезд вошли двое. Машинально отметил: лица незнакомые. Но разве в многоэтажке всех запомнишь? Кто-то поменял квартиру, кто-то сдал — вечно новые жильцы. Да и кого это интересует? Только не его, тем более в сегодняшнем настроении.

Парни подошли и стали рядом. Что-то в их облике было настораживающим. Или это он сам себя накручивает?

Скосил глаза — сначала на одного, потом на другого. Справа высокий, худощавый, с большим кадыком. Второй — среднего роста, крепыш, в кепке а-ля Лужков. Нет, зря напрягся. Никогда их прежде не видел. Ну и бог с ними. Были бы знакомы — сами бы поздоровались.

Олег шагнул в раскрывшиеся двери кабины, незнакомцы вошли следом.

— Вам какой этаж? — спросил высокий. — Нам седьмой.

— А мне шестой. — Олег нажал свою кнопку.

Двери уже закрывались, когда в подъезд вбежали еще двое.

— Эй, подождите! — закричал один из них. Высокий протянул руку, чтобы придержать дверь, но Чернов, опередив его, нажал кнопку «Стоп».

— Спасибо! — сказал один из новоприбывших, большеглазый и коренастый. Он растерянно улыбнулся и сообщил:

— Нам девятый…

Олег уже подходил к своей двери, когда из глубины коридора вынырнули еще двое незнакомцев.

Что они сегодня, специально парами ходят? Не хватало еще в квартире парочку встретить. — с раздражением подумал Олег. —

Но встреча произошла раньше.

— Чернов? — спросил парень в кожаной куртке.

— Да, а что нужно?

На него навалились все разом — и те из лифта, и те из коридора, и еще несколько, вынырнувших от пожарной лестницы.

Олег пришел в себя, лишь почувствовав на правом запястье холод наручников. И тут он словно проснулся. Одним взмахом отшвырнув двоих, повисших на правой руке, следующим рывком он освободил и левую. Ударом ноги в грудь он отбросил противника, стоявшего перед ним, выброшенный назад локоть вмял нос стоящего сзади.

Нападающие быстро перестроились. Кто-то метнулся ему в ноги, еще кто-то повис на руке. Крепыш в кепке, изловчившись, ударил его в печень, а затем что-то твердое и тяжелое обрушилось на затылок Чернова.

В глазах померкло.

Олег не знал, что его ещё некоторое время остервенело били ногами. И только потом, устав, нападавшие отступили, переводя дух. Милиция очень не любит, когда ей сопротивляются. Не знал он и того, что это было только начало.

Бесчувственного и окровавленного, его потащили из подъезда.

Пришёл в себя на улице. Шестеро оперативников заталкивали его в милицейский «УАЗ». Сквозь застилавшее глаза кровавое марево он увидел испуганные лица соседок на лавочке у подъезда. Нетрудно было догадаться, что они подумали. Но сейчас — не до них.

Голова гудела. От врезавшихся в кожу наручников болели руки. Но тяжелее всего — он не понимал, что происходит. Что за люди? Что им нужно? Менты? Но он ничего такого не сделал, чтобы его так крутили. Бандиты? Им-то он зачем? Да и не похоже на бандитов: машина всё же милицейская. Значит, менты. Но почему тогда били? Могли бы просто вызвать повесткой.

Олег повернулся к окну — и тело пронзила такая резкая боль, что он потерял сознание.

«Уазик» притормозил у отделения, свернул во внутренний двор. Следом влетела «шестёрка» с операми. Возбуждённо смеясь и подшучивая над теми, кому досталось от задержанного, они вылезли из машины. Пошатываясь, выбрался и Коля Зинчук — он ещё не оправился после удара ногой.

— Куда его? Кто следователь? — спросил большеглазый. Он был горд: именно его удар рукояткой остановил сопротивление силача.

— Порывайко. — Ответил кто-то из наблюдавших за прибытием группы.

— Энтузиаст? Ну, тогда понятно, — хмыкнул большеглазый. — Этот будет сразу колоть. Или, может, к нам, на дополнительную обработку?

— Дельная мысль! — криво улыбнулся Зинчук. — Размягчим его, а Витек пусть пока бумаги выправит. А там, глядишь, и со шмона ребята подъедут.

— Да куда его на долбеж, он же и так в отключке! — Водитель машины стоял возле задней дверцы и заглядывал в отсек. — Как бы в больничку не пришлось определять.

— А ты видел, что этот мясник с девчонкой сотворил? — завизжал опер, пылавший жаждой мести за пропущенный удар. — А что до битых ребер, так ведь сопротивлялся при аресте. И вообще, Степа, крутишь баранку — крути, не лезь в оперативную работу.

Водитель, чуть ли не вдвое старше Зинчука, молча подал ему ручку от отсека для арестантов и скрылся в кабине. Зарекался же не вступать в разговоры с этим неприятным типом. Все раскрытия — через мясорубку. А на деле — халтура. Половина переданных в суд дел — липа.

***

— Ваша фамилия?

В кабинете было душно, из пепельницы несло невыносимым смрадом. Олег с трудом различал лицо допрашивающего. Смотреть мешал заплывший глаз — умыться почти не дали, плеснули из кружки водой в лицо, и все. Торопились поскорее в чувство привести. Правый глаз вообще ничего не видел, левый резало светом от яркой лампы.

— Я ясно задаю вопрос?

Маленькие карие глаза буравили Олега. Они ему сразу не понравились. Он, стараясь понять, в чём дело, присмотрелся. Странность действительно была: зрачки следователя всё время подрагивали. Не бегали, как у лжецов, а мелко-мелко дрожали. Необычно и неприятно. Словно тот был до предела взвинчен.

Интересно, кто же заставил мусора так нервничать, подумал Олег. Ему и в голову не могло прийти, что он и есть причина этой взвинченности, ведь он ничего не сделал. Ладно, время покажет. Скоро все выяснится, и тогда ментам туго придется. Олег для себя решил, что дойдет до прокурора, но дело так не оставит. Козлы, еще извиняться будут.

Несколько успокоившись, он снова сосредоточил взгляд на лице молча ожидавшего ответа следователя. Тонкие губы, прямой нос. На лице застыла нарочито брезгливая мина: во время разговора он кривил рот так, будто общение с избитым арестантом было ему настолько отвратительно, что его коробило.

Олег заскрипел зубами.