Книга недоступна

Взятие Измаила

4,2
19 читателей оценили
407 печ. страниц
2013 год
Оцените книгу
  1. TibetanFox
    Оценил книгу

    "Взятие Измаила" — это колыбель в море слов, в которой ты плывёшь не знаю куда, покачиваясь на волнах и погружаясь в дрёму. Сам автор сравнил произведение с оперой: в опере не особенно важен сюжет, мы приходим в неё, чтобы послушать звук, вот и тут важен сам звук, сам стиль, сами сплетения. Бесконечное упражнение со стилями, завязками, обрывками и клочками сюжетцев, через которые смутно проглядывает что-то напоминающее центральную идею. Идея, как мне кажется, в том, что Россия-матушка — тоже опера из клочков и смутно связанных между собой арий, объять её нельзя, понять тоже, разложить по полочкам так и вовсе никогда не получится. Как традиционный русский салат: новогодняя оливьешка или винегрет, где всё порублено, перемешано, сервировано и подано.

    Измаил из романа, который штурмуют все подряд, это сама жизнь, которая от огромных размеров вселенной вдруг сужается до аттракциона с дрессированными белыми мышами, которые тоже "берут Измаил". А что, Измаил негордый, берите его семеро.

    Традиционная идея романа вывернута наизнанку. Главными героями "Взятия Измаила" стали стился и слова. Они конфликтуют друг с другом, развиваются, влюбляются в друг друга, женятся, расходятся, трахаются и иногда даже убивают друг друга. Всё остальное — только смазка, тот самый незыблемый русский царь стола майонез, который может собрать воедино любую несочетаемую дрянь в салате и превратить его в шедевр нежнейства. Без негативных коннотаций, потому что Шишкин давно уже товарищ швейцарский, а поэтому майонез у него не магазинный провансаль, а сделанный по воспоминаниям из детства из яиц очаровательной перепёлки, лучшей дижонской горчицы и оливкового масла, собранного девственницами и хранящегося в надёжном бронебойном бункере где-то глубоко под землёй. Читать это довольно сложно, а в какой-то момент могло бы стать и скучно, если бы это всё были просто напластования разнородных элементов. Но они не сами по себе, у них есть могучие корни в русской классике, так что куда интереснее докапываться до всевозможных зарытых собак и аллюзий, чем следить за тем, возьмёт ли уже кто-нибудь этот Измаил или надорвётся. Да и вообще зачем его брать, если можно просто плыть.

  2. grausam_luzifer
    Оценил книгу
    Ты занят делами, ты грезишь о чём-то желанном,
    О завтрашнем дне рассуждаешь, как будто о данном,
    Как будто вся вечность лежит у тебя впереди…
    А сердце вдруг – раз! – и споткнулось в груди.
    Кому-то за звёздами, там, за последним пределом,
    Мгновения жизни твоей исчислять надоело,
    И всё, под ногой пустота, и окончен разбег,
    И нет человека, – а точно ли был человек?…
    И нет ни мечты, ни надежд, ни любовного бреда,
    Одно Поражение стёрло былые победы,
    Ты думал: вот-вот полечу, только крылья оперил!
    А крылья сломались – и мир не заметил потери.

    М.Семёнова
    В страну прошлого билеты не продаются, как писалось «в круге первом».
    Путёвки туда тоже не найти, с проводниками не договориться, на перекладных не добраться, пешком по компасу не дойти, нет такого конечного пункта. Но по прошлому ходят электрички, автобусы, поезда… Особенно поезда, особенно отечественные, особенно старые, особенно в холодное время года, когда мороз паучьими лапками пробирается изморозью по грязному окну. Едешь, бывает, чёрт знает куда, свет уже приглушили, а ты не спишь.
    Сидишь, подобрав ноги, привалившись к стенке, закутавшись в казённое одеяло поверх ещё пахнущего домом свитера. Глядишь, как за окном проскакивают огоньки станции, после которых всё ныряет в колючую еловую тьму. Лбом прижиматься к холодному стеклу, чтобы рассмотреть в темноте скованную льдом речку или занесённую снегом опушку леса, совсем не хочется. Так и сидишь, окутанный чужим храпом, тихими переговорами, запахом ещё мокрых от снега шерстяных шарфов, звяканьем ложечек в сладком чае, свистом ветра за окном, собственными мыслями. Проваливаешься в короткий полусон, в который реальные звуки и разговоры чужие вплетаются, тело дервенеет, мелькают под нервными веками забытые (и существовавшие ли?) образы – вот ты мальчишка, не по годам серьёзный и увлекающийся, представляешь штурм Измаила твоими белыми крысками, а зимой ты лепишь сфинкса, лицо вот только никак не получается, а отец зачем-то лепит морковку и всё тянет домой, неужели он не понимает, что нельзя сфинксу на лицо морковку, и домой тоже нельзя, и вот ты уже другая душа, живущая по своим временным законам, тело развивается куда быстрее, чем ты, тебе шесть, а в голове – всего год, слушать бы клацанье ножниц и не знать никогда, что судят где-то женщину за убийство ребёнка, а где-то мужчина в крови замерзает в снегу, на скамейке ревёт одноногая старуха, а за секс с животными при Екатерине отправили бы в ссылку...
    Тряхнуло что-то, разбудило тебя, глаза раскрыть – целое дело, веки тяжёлые и набрякшие, губы сухие, шея потная, ноги затекли, а реальность медленно сгоняет с тебя морок сонных воспоминаний.
    Какое оно, твоё прошлое? Вспоминаешь ли ты его в строгой хронологической последовательности? Вряд ли. Картинки из прошлого проступают акварельными разводами на воде случайно, подхлёстываемые знакомым запахом, звуком, голосом, цветом. Перетекают одно в другое, путаются, спорят, продолжают друг друга.
    «Взятие Измаила» - как раз поезд, едущий от станции, название которой помнит разве что проводник, к станции, название которой ещё некому придумать. Повествование убаюкивает полусонным бормотанием, персонажи меняются щелчком пальцев, столетия сменяют друг друга, лишь одно остаётся неизменным – люди хотят жить. И живут они сложно, колко, больно, ранят друг друга, ранятся об окружающую действительность, лелеют друг друга, спасают, уничтожают, воскрешают, а затем хоронят... Автор разворачивает перед одурманенным читателем разные полотна, стряхивая пыль с гобелена, который не разворачивали с революции, а затем сменяя его плакатом, с которого ещё не сошёл запах типографской краски. Это всё – декорации, на фоне которых люди будут штурмовать, штурмовать и штурмовать собственную жизнь. Главные герои здесь не конкретные люди, но мыслеобразы, кашель ушедшего времени и шепот текущего.
    Будь книга рисунками – это были бы карандашные быстрые зарисовки на кальке. Накладывай один лист на другой – некоторые линии совпадут, дополнят друг друга, создадут цельный образ, некоторые так и останутся обрывочными, понятными лишь в меру собственного восприятия. Как и в нашей жизни не все события являются сутеобразующими, жизнь – она ведь не продуманная пьеса, а сплошная импровизация.
    Постепенно по карандашному рисунку проступают чернильные линии личных воспоминаний автора, которым на смену придёт ваше собственное прошлое.
    А уж сколько на этой кальке будет тоненьких прожилок в виде отсылок к русской литературе, фольклору, судебным документам, адвокатским речам – успевайте замечать, это действительное удовольствие.
    И опять убаюкивает ход поезда, мерещится осклизлая поганая шапка на голове, медная коса, обёрнутая вокруг шеи, чтобы не мешалась, полотенце на руке, останавливающее кровь, морфийная настойка в глотке, крепкая женщина, развешивающая в мыльной мокрой жаре выстиранные вещи, гроза, вырастающая за девичьим силуэтом на велосипеде, дурацкий кед на искусственной ноге, голоса присяжных, неизвестный водитель, сбивший ребёнка, свинья, привязанная к лошади и стёршая свою спину о землю...
    Резкий толчок заставит мигом проснуться – поезд стоит, надо выбегать, ты наверняка проехал, скорее, хватай вещи, чтобы проводить уходящий состав взглядом с заброшенной станции. И всегда после таких снов не сразу понятно – где ты?
    Где я?
  3. kassiopeya007
    Оценил книгу

    "Всем встать - суд идет"

    Вот суд. Вот женщина убила своего ребёнка. Нечаянно. И мать свою убила. Тоже нечаянно. А её - оправдать. А она - несогласна.
    Вот М. Обвиняется в том, что не помог умирающему в парке Д., которого пырнули заточкой. М. не оказал помощь, Д. умер. М. обвинить. Если бы М. оказал помощь и Д. умер, то М. обвинили бы снова, но только по другой статье.
    Что ж. Вот он, суд русский.
    Читаешь протоколы и не веришь в то, что всё так и было. Потому что слово канцелярское, ненастоящее.
    Читаешь рассказы самих обвиняемых или свидетелей, их судьбы через них самих. И веришь. Да, так всё и было. А как не поверить, когда с такой искренностью тебе жизнь свою рассказывают, воспоминания свои доверяют.
    А ты молчишь. Как судить? Как? Что правда, а что ложь?
    Если правда, то вправе ли ты судить? Ведь ты не был в той ситуации, в том времени, в том пространстве. Оказался бы в тех координатах и поступил бы точно так же. Потому что по-другому никак.
    А если ложь? А если ложь, то значит было, но не с ним. А то, что он себе эту историю присвоил - нестрашно. Ведь было, а значит есть, случилось, произошло. Просто не с тем. И ты бы поступил точно так же, как тот, другой.
    Нет - глупости это всё, российские суды.
    Вот Страшный Суд - это правда. Только сколько еще ждать? Когда он будет? Эх! Помрём все!

    Россия - странная страна

    Всё у нас не как у людей. Страна широка, история глубока - где Человек?
    Всё нам неймётся, чего-то хочется, сами не знаем, чего. Жить здесь - не живётся, заграницу подавай. А уедешь за границу, на родину ой как потянет! И будешь сидеть в эммиграции, булку французскую жевать, московскую вспоминать да стихи о родине сочинять, а может и роман напишешь.
    Так и умрёшь на земле нерусской. И после смерти не успокоишься - всё будет на родину тянуть, как бы там плохо не жилось, а вот земля иностранная не принимает, только на русской землице косточки успокоиться смогут.

    Коллекция

    Жил себе жил человек такой, Михаил Шишкин имя его. В детстве писателем стал - написал роман в три страницы о муже и жене, которые всё время ссорятся и собираются разводиться через суд. И после в "Пионерскую правду" послал.
    Когда пришёл ответ, его родителей через суд уже развели. А роман так и не напечатали - в жизни сбылось. Но "Пионерская правда" написала маленькому Шишкину ответ и оставила наказ: увидишь вокруг себя что-нибудь интересное - записывай. Собирай, дескать, коллекцию.
    Он запомнил и стал коллекционировать маленькие случаи из жизни. Страшные все, прочитаешь - ужаснёшься "неужели у нас так?". Что за нелюдь страна русская?!
    Случаи страшные, но прекрасные. Потому что случаи эти как зёрнышки: посадил слово, а оно пошло расти. И выросли веточки-фразы, листики-предложения в дерево-книгу под названием "Взятие Измаила".

    Жизнь должно брать

    Мама, мамочка моя...
    Папа, любимый мой...
    Как же вы меня такого родили? Зачем жизнь мне дали и не сказали, как жить?
    Да и что вообще такое жизнь? Вот я дышу - живу, значит? Или нет...
    Как же! Папа же дал наказ, ещё там, в том далёком детстве. Не мой папа, а писателя этого, который коллекцию страшных случаев собирал. Папа этот напивался (прям как мой) и рычал в ухо сыну услышанные где-то слова:
    - Эту жизнь, Мишка, нужно брать, как крепость!

    Так возьми же её! Возьми! Что ты стоишь?! Я к тебе, к тебе обращаюсь! Бросайся на эту крепость! Кричи, беги с копьём, с мечом, огнестрельное оружие найдёшь, с ним беги! Пусть будет страшно, ведь ты не знаешь, что встретит тебя за этими могучими высокими стенами. А ты всё равно беги, несись навстречу своему страху, навстречу боли и страданиям! Сделай же это! - завоюй свой Измаил! Возьми его!

    И делай это каждый день.

  1. полную бутылку, а он держит свою трубочку концом вверх, и все говорит, и тычет ею, как пальцем в небо. – Замолчите, Володя. Вы просто молоды и потому злы, никого не любите и не боитесь смерти.
    2 февраля 2017
  2. Вы так трогательно ухаживаете за этим сумасшедшим. Посмотрите на ваши руки – вы изводите себя бесконечной стиркой, чтобы каждое утро ему среди этих болот была свежая сорочка. Потворствуете диким его причудам – варите этот вонючий калмыцкий чай с маслом и луком, от которого, я же вижу, вас воротит. Берете выносить
    2 февраля 2017
  3. Послушайте, Владимир, но только прошу вас, отнеситесь к тому, что я сейчас скажу, серьезно. Я раскрыл заговор слов. Нам только кажется, что мы владеем словами по какому-то не нами установленному закону, как движениями своей руки, как мыслями, как воздухом, как дыханием. А на самом деле все наоборот. Ведь на самом деле дыхание владеет нами, а не мы им. Так и со словами. Мы – лишь форма существования слов.
    2 февраля 2017