Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Рецензии и отзывы на Взятие Измаила

Читайте в приложениях:
315 уже добавило
Оценка читателей
4.21
Написать рецензию
  • TibetanFox
    TibetanFox
    Оценка:
    76

    "Взятие Измаила" — это колыбель в море слов, в которой ты плывёшь не знаю куда, покачиваясь на волнах и погружаясь в дрёму. Сам автор сравнил произведение с оперой: в опере не особенно важен сюжет, мы приходим в неё, чтобы послушать звук, вот и тут важен сам звук, сам стиль, сами сплетения. Бесконечное упражнение со стилями, завязками, обрывками и клочками сюжетцев, через которые смутно проглядывает что-то напоминающее центральную идею. Идея, как мне кажется, в том, что Россия-матушка — тоже опера из клочков и смутно связанных между собой арий, объять её нельзя, понять тоже, разложить по полочкам так и вовсе никогда не получится. Как традиционный русский салат: новогодняя оливьешка или винегрет, где всё порублено, перемешано, сервировано и подано.

    Измаил из романа, который штурмуют все подряд, это сама жизнь, которая от огромных размеров вселенной вдруг сужается до аттракциона с дрессированными белыми мышами, которые тоже "берут Измаил". А что, Измаил негордый, берите его семеро.

    Традиционная идея романа вывернута наизнанку. Главными героями "Взятия Измаила" стали стился и слова. Они конфликтуют друг с другом, развиваются, влюбляются в друг друга, женятся, расходятся, трахаются и иногда даже убивают друг друга. Всё остальное — только смазка, тот самый незыблемый русский царь стола майонез, который может собрать воедино любую несочетаемую дрянь в салате и превратить его в шедевр нежнейства. Без негативных коннотаций, потому что Шишкин давно уже товарищ швейцарский, а поэтому майонез у него не магазинный провансаль, а сделанный по воспоминаниям из детства из яиц очаровательной перепёлки, лучшей дижонской горчицы и оливкового масла, собранного девственницами и хранящегося в надёжном бронебойном бункере где-то глубоко под землёй. Читать это довольно сложно, а в какой-то момент могло бы стать и скучно, если бы это всё были просто напластования разнородных элементов. Но они не сами по себе, у них есть могучие корни в русской классике, так что куда интереснее докапываться до всевозможных зарытых собак и аллюзий, чем следить за тем, возьмёт ли уже кто-нибудь этот Измаил или надорвётся. Да и вообще зачем его брать, если можно просто плыть.

    Читать полностью
  • grausam_luzifer
    grausam_luzifer
    Оценка:
    52
    Ты занят делами, ты грезишь о чём-то желанном,
    О завтрашнем дне рассуждаешь, как будто о данном,
    Как будто вся вечность лежит у тебя впереди…
    А сердце вдруг – раз! – и споткнулось в груди.
    Кому-то за звёздами, там, за последним пределом,
    Мгновения жизни твоей исчислять надоело,
    И всё, под ногой пустота, и окончен разбег,
    И нет человека, – а точно ли был человек?…
    И нет ни мечты, ни надежд, ни любовного бреда,
    Одно Поражение стёрло былые победы,
    Ты думал: вот-вот полечу, только крылья оперил!
    А крылья сломались – и мир не заметил потери.

    М.Семёнова
    В страну прошлого билеты не продаются, как писалось «в круге первом».
    Путёвки туда тоже не найти, с проводниками не договориться, на перекладных не добраться, пешком по компасу не дойти, нет такого конечного пункта. Но по прошлому ходят электрички, автобусы, поезда… Особенно поезда, особенно отечественные, особенно старые, особенно в холодное время года, когда мороз паучьими лапками пробирается изморозью по грязному окну. Едешь, бывает, чёрт знает куда, свет уже приглушили, а ты не спишь.
    Сидишь, подобрав ноги, привалившись к стенке, закутавшись в казённое одеяло поверх ещё пахнущего домом свитера. Глядишь, как за окном проскакивают огоньки станции, после которых всё ныряет в колючую еловую тьму. Лбом прижиматься к холодному стеклу, чтобы рассмотреть в темноте скованную льдом речку или занесённую снегом опушку леса, совсем не хочется. Так и сидишь, окутанный чужим храпом, тихими переговорами, запахом ещё мокрых от снега шерстяных шарфов, звяканьем ложечек в сладком чае, свистом ветра за окном, собственными мыслями. Проваливаешься в короткий полусон, в который реальные звуки и разговоры чужие вплетаются, тело дервенеет, мелькают под нервными веками забытые (и существовавшие ли?) образы – вот ты мальчишка, не по годам серьёзный и увлекающийся, представляешь штурм Измаила твоими белыми крысками, а зимой ты лепишь сфинкса, лицо вот только никак не получается, а отец зачем-то лепит морковку и всё тянет домой, неужели он не понимает, что нельзя сфинксу на лицо морковку, и домой тоже нельзя, и вот ты уже другая душа, живущая по своим временным законам, тело развивается куда быстрее, чем ты, тебе шесть, а в голове – всего год, слушать бы клацанье ножниц и не знать никогда, что судят где-то женщину за убийство ребёнка, а где-то мужчина в крови замерзает в снегу, на скамейке ревёт одноногая старуха, а за секс с животными при Екатерине отправили бы в ссылку...
    Тряхнуло что-то, разбудило тебя, глаза раскрыть – целое дело, веки тяжёлые и набрякшие, губы сухие, шея потная, ноги затекли, а реальность медленно сгоняет с тебя морок сонных воспоминаний.
    Какое оно, твоё прошлое? Вспоминаешь ли ты его в строгой хронологической последовательности? Вряд ли. Картинки из прошлого проступают акварельными разводами на воде случайно, подхлёстываемые знакомым запахом, звуком, голосом, цветом. Перетекают одно в другое, путаются, спорят, продолжают друг друга.
    «Взятие Измаила» - как раз поезд, едущий от станции, название которой помнит разве что проводник, к станции, название которой ещё некому придумать. Повествование убаюкивает полусонным бормотанием, персонажи меняются щелчком пальцев, столетия сменяют друг друга, лишь одно остаётся неизменным – люди хотят жить. И живут они сложно, колко, больно, ранят друг друга, ранятся об окружающую действительность, лелеют друг друга, спасают, уничтожают, воскрешают, а затем хоронят... Автор разворачивает перед одурманенным читателем разные полотна, стряхивая пыль с гобелена, который не разворачивали с революции, а затем сменяя его плакатом, с которого ещё не сошёл запах типографской краски. Это всё – декорации, на фоне которых люди будут штурмовать, штурмовать и штурмовать собственную жизнь. Главные герои здесь не конкретные люди, но мыслеобразы, кашель ушедшего времени и шепот текущего.
    Будь книга рисунками – это были бы карандашные быстрые зарисовки на кальке. Накладывай один лист на другой – некоторые линии совпадут, дополнят друг друга, создадут цельный образ, некоторые так и останутся обрывочными, понятными лишь в меру собственного восприятия. Как и в нашей жизни не все события являются сутеобразующими, жизнь – она ведь не продуманная пьеса, а сплошная импровизация.
    Постепенно по карандашному рисунку проступают чернильные линии личных воспоминаний автора, которым на смену придёт ваше собственное прошлое.
    А уж сколько на этой кальке будет тоненьких прожилок в виде отсылок к русской литературе, фольклору, судебным документам, адвокатским речам – успевайте замечать, это действительное удовольствие.
    И опять убаюкивает ход поезда, мерещится осклизлая поганая шапка на голове, медная коса, обёрнутая вокруг шеи, чтобы не мешалась, полотенце на руке, останавливающее кровь, морфийная настойка в глотке, крепкая женщина, развешивающая в мыльной мокрой жаре выстиранные вещи, гроза, вырастающая за девичьим силуэтом на велосипеде, дурацкий кед на искусственной ноге, голоса присяжных, неизвестный водитель, сбивший ребёнка, свинья, привязанная к лошади и стёршая свою спину о землю...
    Резкий толчок заставит мигом проснуться – поезд стоит, надо выбегать, ты наверняка проехал, скорее, хватай вещи, чтобы проводить уходящий состав взглядом с заброшенной станции. И всегда после таких снов не сразу понятно – где ты?
    Где я?
    Читать полностью
  • kassiopeya007
    kassiopeya007
    Оценка:
    27

    "Всем встать - суд идет"

    Вот суд. Вот женщина убила своего ребёнка. Нечаянно. И мать свою убила. Тоже нечаянно. А её - оправдать. А она - несогласна.
    Вот М. Обвиняется в том, что не помог умирающему в парке Д., которого пырнули заточкой. М. не оказал помощь, Д. умер. М. обвинить. Если бы М. оказал помощь и Д. умер, то М. обвинили бы снова, но только по другой статье.
    Что ж. Вот он, суд русский.
    Читаешь протоколы и не веришь в то, что всё так и было. Потому что слово канцелярское, ненастоящее.
    Читаешь рассказы самих обвиняемых или свидетелей, их судьбы через них самих. И веришь. Да, так всё и было. А как не поверить, когда с такой искренностью тебе жизнь свою рассказывают, воспоминания свои доверяют.
    А ты молчишь. Как судить? Как? Что правда, а что ложь?
    Если правда, то вправе ли ты судить? Ведь ты не был в той ситуации, в том времени, в том пространстве. Оказался бы в тех координатах и поступил бы точно так же. Потому что по-другому никак.
    А если ложь? А если ложь, то значит было, но не с ним. А то, что он себе эту историю присвоил - нестрашно. Ведь было, а значит есть, случилось, произошло. Просто не с тем. И ты бы поступил точно так же, как тот, другой.
    Нет - глупости это всё, российские суды.
    Вот Страшный Суд - это правда. Только сколько еще ждать? Когда он будет? Эх! Помрём все!

    Россия - странная страна

    Всё у нас не как у людей. Страна широка, история глубока - где Человек?
    Всё нам неймётся, чего-то хочется, сами не знаем, чего. Жить здесь - не живётся, заграницу подавай. А уедешь за границу, на родину ой как потянет! И будешь сидеть в эммиграции, булку французскую жевать, московскую вспоминать да стихи о родине сочинять, а может и роман напишешь.
    Так и умрёшь на земле нерусской. И после смерти не успокоишься - всё будет на родину тянуть, как бы там плохо не жилось, а вот земля иностранная не принимает, только на русской землице косточки успокоиться смогут.

    Коллекция

    Жил себе жил человек такой, Михаил Шишкин имя его. В детстве писателем стал - написал роман в три страницы о муже и жене, которые всё время ссорятся и собираются разводиться через суд. И после в "Пионерскую правду" послал.
    Когда пришёл ответ, его родителей через суд уже развели. А роман так и не напечатали - в жизни сбылось. Но "Пионерская правда" написала маленькому Шишкину ответ и оставила наказ: увидишь вокруг себя что-нибудь интересное - записывай. Собирай, дескать, коллекцию.
    Он запомнил и стал коллекционировать маленькие случаи из жизни. Страшные все, прочитаешь - ужаснёшься "неужели у нас так?". Что за нелюдь страна русская?!
    Случаи страшные, но прекрасные. Потому что случаи эти как зёрнышки: посадил слово, а оно пошло расти. И выросли веточки-фразы, листики-предложения в дерево-книгу под названием "Взятие Измаила".

    Жизнь должно брать

    Мама, мамочка моя...
    Папа, любимый мой...
    Как же вы меня такого родили? Зачем жизнь мне дали и не сказали, как жить?
    Да и что вообще такое жизнь? Вот я дышу - живу, значит? Или нет...
    Как же! Папа же дал наказ, ещё там, в том далёком детстве. Не мой папа, а писателя этого, который коллекцию страшных случаев собирал. Папа этот напивался (прям как мой) и рычал в ухо сыну услышанные где-то слова:
    - Эту жизнь, Мишка, нужно брать, как крепость!

    Так возьми же её! Возьми! Что ты стоишь?! Я к тебе, к тебе обращаюсь! Бросайся на эту крепость! Кричи, беги с копьём, с мечом, огнестрельное оружие найдёшь, с ним беги! Пусть будет страшно, ведь ты не знаешь, что встретит тебя за этими могучими высокими стенами. А ты всё равно беги, несись навстречу своему страху, навстречу боли и страданиям! Сделай же это! - завоюй свой Измаил! Возьми его!

    И делай это каждый день.

    Читать полностью
  • sinbad7
    sinbad7
    Оценка:
    24

    Когда одного эпиграфа мало

    Не лепо ли ны бяшеть, братие, начати старыми словесы трудных повестий
    О плъку Игореве, Игоря Святъславлича?
    Начати же ся тъй песни по былинамь сего времени, а не по замышлению
    Бояню.

    Последний раз,
    Проездом из села Шишиги в Монте-Карло,
    Перед вами выступают популярнейшие куплетисты:
    Гарри Сольди!

    Билли Мольди!

    Граф Толстой неоднократно утверждал, что вся наша жизнь - это
    ПРЯМАЯ, ЖЕЛЕЗНАЯ, ДОРОГА!!!

    Когда все жители Египта стали грамотными и по всей стране установился угодный богам порядок, Осирис решил отправиться в миссионерское путешествие по соседним странам, поскольку остальные народы всё ещё пребывали в состоянии варварства. Оставив трон на попечение своей жены и сестры Исиды, он в сопровождении певцов, музыкантов и свиты младших божеств отправился в путь. Бог и его свита ходили по земле, распевая гимны, и после долгих странствий преобразовали весь мир так же, как некогда преобразовали Египет. Ни разу не применив силу, покоряя людей только красноречием и благородными делами, Осирис вскоре подчинил себе все соседние народы и племена.
    здесь эпиграфы кончились и началось
    Прочитал "Взятие Измаила", ну что сказать, книга понравилась, очень понравилась, но не могу сказать что она также понравится любому. Скорей всего она мало кому понравится... После "Жана Кристофа", который был романом-рекой, я бы назвал "Взятие" романом-железной дорогой. Книга имеет почти библейские масштабы, в ней боги равны людям и, создав материю и людей, они сами стали этими людьми, этой нескончаемой железной дорогой

    Дальше...больше

    Прямо дороженька: насыпи узкие,
    Столбики, рельсы, мосты.
    А по бокам-то всё косточки русские...
    Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

    Эта цитата не полностью, конечно, но есть и в книге, поэтому приводя более полный текст я сильно рискую...Не, ну его от греха
    Железная дорога задает ритм всему произведению. Она связывает воедино, казалось бы несвязуемые вещи. Книга создана еще и как музей, музей воспоминаний разных людей, которые проносятся перед нами, как пейзажи в окне поезда несущегося(плетущегося) по бескрайним заснеженным русским полям и лесам, ну или как рассказы попутчиков в том же поезде, где непонятно, слушаешь ли ты правду или выдумку, да и неохота выяснять, ведь история очень затягивает, и сам рассказываешь то, что не стал бы рассказывать никому больше, но в поезде, где попутчик видит тебя в первый и последний раз, случается рассказать гораздо больше, то, что ты мог бы рассказать только на Страшном Суде... Как известно железная дорога в сознании людей является архетипом Времени. Этот феномен тщательно разобрал В. Пелевин в своей "Желтой стреле". Этот же прием использует и Шишкин, когда железная дорога связывает различные времена и пространства книги.
    Следующий большой пласт вагон книги - это история адвоката. Мне кажется это один из Богов (Русский Сварог или Перун), которые и создали все это горькое пространство. Это не просто адвокат, он является защитником души на страшном суде, и защищает с блеском молодую девушку, утопившую свое дитя, убийц, воров, и других, казалось бы малоприятных личностей. Как же он стал таким, в общем и рассказывает книга, в одном из пространств(купе?). Через что ему пришлось пройти, чтобы мочь простить и оправдать всех, как простил Христос.
    Последний вагон - это история самого Шишкина, его детство, работа корреспондентом, и любовь к Франческе. О самой любви там не сказано, может ее и не было вовсе, как у адвоката с Екатериной, а было желание жениться, потому, что она беременная? Не суть, здесь важно, что Шишкин делится с ней своей коллекцией, своей жизнью, своей судьбой...
    Каждая из историй книги является записью в протоколе Страшного суда. Когда душа отправляется в последнее путешествие, приходится вспомнить все значимое, что было в жизни, все ошибки, что совершил, все яркие моменты, что повидал. Ну и девушку с медной косой, конечно, куда же без нее, как она вокруг шеи её...
    В основном, все истории связаны с рождением, болезнями и смертью, поэтому вроде бы не назовешь книгу очень легкой для чтения, но не могу сказать что книга читалась тяжело. Есть какая-то легкость в описании этих мук... Наверно всегда есть надежда на освобождение... А хотя бы и в виде смерти.
    Что же в тамбурах и переходах? А там размышления о России и ее пути... Как-то все мрачно и беспросветно тут все по мнению автора, сравнение правителей России с египетским царем а русского народа с евреями в рабстве, конечно, очень сильно.
    И еще один плюс книги, хоть это и постмодернизм, то есть, как я понимаю, автор натащил в книгу отовсюду, откуда только можно столько текста, что трудно просто поверить и понять, где кончаются цитаты и начинается собственный авторский текст, так вот, плюс в том, что распад текста не дошел до молекулярности, даже атомарности Елинек. Есть очень вкусные кусочки, для филологов особенно, в общем-то все культурно, маты запиканы. Мне очень понравился древнерусский язык некоторых отрывков, когда для большей выразительности автор пишет все эти и был глад велик, быша, комони, опять забылся... Так вот древнерусский язык вводит меня в состояние какого то непонятного транса.
    Вставим цитату только теперь уже про самого Шишкина, потому, что самому мне так не загнуть, как бы я ни старался.
    Проза Шишкина сочетает в себе лучшие черты русской и европейской литературных традиций, беря от Чехова, Бунина, Набокова богатство словаря, музыкальность и пластичность фразы, тонкий психологизм и естественный, недекларативный гражданский пафос, а от западных авторов в лице, прежде всего, Джойса и мастеров «нового романа» — принцип смены стилей и повествовательных инстанций внутри одного произведения, фрагментарность композиции, мозаичность метафоричности, синтаксический динамизм, авангардную смелость фабулы при актуализации языка, перенос центра тяжести текста с сообщения на язык, который по замечанию самого автора есть его тропинка к Богу.
    А то что это я, как дурак, совсем без цитат...
    А что в сухом остатке? В сухом остатке у нас две более-менее связных истории (Шишкин и Адвокат) и много мелких рассказов, связанных между собой темой ЖД, России и Страшного суда
    Как по мне, так отлично, полностью согласен с теми, кто дал Шишкину Букера за эту книгу, знакомство с писателем состоялось благодаря ДП 2017. Будем читать дальше, еще есть Венерин волос и Письмовник и Записки Ларионова.
    P.S.
    Почему "Взятие Измаила" так называется, для тех кто в танке:
    Название романа идёт из эпизода, в котором мальчик мечтает сделать аттракцион с дрессированными мышами, изображающими взятие Измаила. Название по разъяснению самого автора ироничное, на него указывает и «говорящее» имя главного героя Александр Васильевич (как у Суворова), и любимая фраза отца героя морячка-подводника из части «Эпилог»: "Эту жизнь, Мишка, нужно брать, как крепость!" это из Вики
    Но для меня еще очень важна вот эта цитата из Вики про сам штурм
    Спустя много лет Суворов не раз признавался об Измаиле в порыве откровенности: «На штурм подобной крепости можно было решиться только один раз в жизни…».

    Читать полностью
  • noctu
    noctu
    Оценка:
    24

    "Так - я узнал в моей дремоте
    Страны родимой нищету,
    И в лоскутах ее лохмотий
    Души скрываю наготу"
    А.Блок

    Мы привыкли считать, что история линейна. Что идем мы вперед, никуда не сворчавая. Люди эволюционируют, эволюционируют, да все никак не выэволюционируют. Кажется нам, что все плохо сейчас, но впереди маячит то светлое будущее, в котором будут жить и процветать наши потомки, ведь если движемся вперед, то движемся к лучшему. Сначала это была райская жизнь после Судного дня, в советское время - к коммунизму, а сегодня, видимо, опять к Судному дню? Не понятно. Все-таки люди в общей массе своей такие оптимисты. А пессимисты долго не живут.

    Так вот, сразу же на ум приходят евразийцы, которые, будучи оторванными от своей родины, в эмиграции начали плодить кучу идей и такого понавыворачивали, что страшно иногда становилось от их заворотов. Но была у них одна мысль, нам очень подходящая - в унисон пели, что куда Россее-матушке с таким-то рылом в Европу лезть, когда из под шапки соболиной черны волосенки торчат и глаза-то раскосы не по-французски! И лезет из каждого русского азиатская сущность, каким соусом европейской интеллигентности не сдабривай, какую демократию не строй. Все одно выйдет - сплошная покореженная азиатчина, картавящая на французский манер фром Раша виз лав. А раз азиатчина, то и время-то, дорогие мои, совсем не линейно, а кружится оно спиралькой, кружится, пока до большого взрыва очередного не докружится. Стряхните с себя чары навязанной европейской линейности, оглянитесь вокруг себя, отмотайте историю веков так на 5 назад и увидите, что все же таким и осталось. Вот это дааааа... И бежим мы по кругу, и бежим, а остановится и выпрыгнуть из круга не можем. Только кто-то бежит неосознанно, кто-то видит образ морковки, а кто-то рефлексирует "Зачем я бегу? Куда бегу? В чем сущность бытия?". Эх, да. Рефлексирует, а все равно рядом с морковным бежит. Шишкин вот сбежал в Швейцарию и там бежит, но так его по голове стукнула швейцарская линейность, что решил он книгу написать. А про что каждый русский - от писателя до последнего бомжа - любит рассуждать? Правильно, о России. Ахиезер какие-то разломы придумал, чтобы объяснить все в истории России, а Шишкин решил все перемешать.

    И непростая Россия с расписных тарелок на нас смотрит. Сшивал он ее из разных кусочков - часть от донора времен Петра I возьмет, часть - от страны в период революционного пыла, а потом еще немного из детских воспоминаний добавит... И все это под звук колес и вечного движения. Только вот куда все едут-то? А нет ответа. Да и нужен ли он? Мы просто едем. Хотя бы ради того, чтобы ехать.

    Взял маленький ребенок коробку с паззлами, рассыпал их на пол и ножкой перемешал. И сказал тогда бог: "И это хорошо". И написал Шишкин "Взятие Измаила". В лучших русских традициях пишет он о людях страдающих, нового подвида Homo sapiens, русской эволюционной ветке. Страдать этот Homo Russikus любит молча, сквозь века и пространства протаскивая на себе гигантскую махину государства. И каждый день сидит этот Russikus в грязи, в темноте, придавленный всем, чем только можно, и молчит. А все почему? Потому что выхода-то нет. Только вот он сидит, а других поучает, что брать его надо, этот Измаил. Что плохо всем без Измаила. Одна надежда. А если не берешь его, то дурак. И из всех темных углов, со смрадным запахом разложения ползут инвалиды, помятые в войнах, растоптанные в революциях и чистках. И нет улыбки, есть только боль и тоска. Есть глупые шутки детей, есть сломанный Сфинкс, разбитые детские надежды, кучки в лифте, которые (только подумайте!) кому-то хватает стыда прикрыть газеткой. Вот так все и прикрываем. И терпим, и ждем. А такие как Шишкин собирают свою коллекцию. Завтра любой из нас выйдет и сделает что-то по-русскому страшное, никчемное и западному человеку непонятное. И увидевший это писатель откроет блокнот и черканет строку: "Такое-то число, увидел то-то".

    Трудно это прочитать, потому что не для всех. Потому что можно не добраться до той части, что тронет именно тебя. Меня шальной строкой зацепило эхо чужих историй в личной истории самого Шишкина, который тщетно штурмовал свой Измаил. Поэтому он и пишет о тех, кто Измаил штурмует. А о тех, кто уже давно его взял, молчит. И это такое типично русское, что те, кто пробились наверх - они не от народа, евреи какие-то. А настоящий русский тот, кто страдает, при этом стремится к тем евреям изо всех сил попасть.

    Читать полностью

Другие книги подборки ««Русский Букер»: все лауреаты»