Глава 6

Покидать комнату совсем не хочется, но урчание в желудке не даёт забыть о себе уже добрых полчаса.

Сначала Рейну приходит в голову позвать маму и попросить принести обед прямо сюда. Но от этой мысли в груди тут же поднимается злость. На себя.

Собрав остатки сил, он решительно кладёт ладони на колёса и делает первую попытку. Безрезультатно. Вторую. В этот раз кресло сдвигается, но всего на пару сантиметров.

Рейн поджимает губы, сводит брови к переносице и толкает ещё раз.

Мышцы забиваются мгновенно. Пальцы начинают дрожать от слабости, дыхание сбивается, пульс резко уходит вверх. Тело будто напоминает ему новые правила игры – старые больше не работают.

– Чёрт, – ругается он.

Всё время просить помощи даже в таких мелочах – унизительно. Но и делать попытки и испытывать каждый раз неудачу – ничуть не лучше.

«Вот бы Эш был тут» – мечтает младший брат.

Тот точно не стал бы демонстрировать сострадание. Помог бы – молча, по делу, без лишних взглядов и пауз. Ни намёка на жалость. Даже поход в туалет не ощущался бы унижением. Эштон просто дотащил бы его до унитаза, и Рейн без стеснения сделал бы своё дело.

А теперь ему предстоит сутками вариться в заботе двух женщин из семейства. Такой, от которой хочется не сказать «спасибо», а сбежать, пусть даже на колёсах, которые пока едва поддаются.

Мия права – будь он усерднее с физической нагрузкой, давно бы научился справляться хотя бы с такими мелочами, как доехать до соседней комнаты.
      Но злость на самого себя перекрывает любые доводы разума. В голове, как гвоздь, снова и снова вбивается одна и та же мысль: ты неудачник и не заслуживаешь лучшего.

Из груди вырывается хриплый, почти звериный рык. Рейн зажмуривается. Плечи подрагивают, пальцы медленно сжимаются на холодных ободах колёс. Он заставляет себя замереть, отрезать всё лишнее и сосредоточиться на теле: на тяжести в руках, на сбившемся дыхании, на жжении в мышцах. Не думать. Не жалеть себя. Просто почувствовать, где он сейчас и с чего придётся начинать заново.

Он посылает первый импульс, и рука на колесе поднимается в воздух. Второй – напрягаются мышцы живота. Третий – ничего. Ноги так и остаются безжизненными, болтаясь, как у тряпичной куклы.

Проходят долгие минуты. Кресло ползёт вперёд медленно, рывками, будто издеваясь, и в какой-то момент наконец упирается в дверь.

Тело Рейна окончательно сдаётся. Руки почти не слушаются, в ушах остаётся только глухой, бешеный стук собственного сердца. Пот заливает спину, виски, стекает по рёбрам, и кажется, что сил не осталось вовсе – ни в мышцах, ни где-то глубже.

Парень тянется к ручке двери, и в этот момент его прошибает понимание. Дверь открывается внутрь комнаты. Прямо на него.

Рейн замирает, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна бессилия. Смотрит на полотно, будто то только что предало его лично. Теперь он – преграда. Металлическая, неподвижная, жалкая.

Горло сжимается. Воздуха не хватает, хотя он только что дышал, как загнанный зверь. Хотел выйти, а оказался заперт. Не комнатой. Собственным телом.

Хотелось бы рассмеяться, но выходит лишь тяжёлый выдох. Очередная ловушка, в которую он сам себя загнал. И выбраться из неё без чужой помощи не получится, как бы он ни старался.

– Да чтоб тебя, – не сдерживается и выкрикивает он.

Весь проделанный путь оказывается бессмысленным. Откатываться назад сил уже не хватает.

Рейн запрокидывает голову, упираясь затылком в спинку кресла, и судорожно втягивает воздух. Медленно. Через нос. Но лёгкие будто забиты ватой – вдох выходит неровным, злым.

В коридоре раздаются шаги.

Он напрягается всем телом сразу, словно это ещё может что-то изменить.

Ручка двери опускается. Металл тихо щёлкает. Полотно дёргается и останавливается, уперевшись в кресло.

С той стороны следует короткая пауза. Доля секунды, растянутая до вечности.

Рейн закрывает глаза. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышно в коридоре.

Дверь пробуют открыть снова. Чуть сильнее. Потом ещё раз.

Сейчас придётся принимать помощь. Снова.

Пальцы судорожно сжимаются на подлокотниках, но тело остаётся тяжёлым и чужим.
      Он здесь застрял. Не потому что слаб. А потому что теперь так устроен его мир: сделал шаг – упёрся в преграду.

– Рейн, – зовёт его Рита. – Что такое? Я не могу открыть дверь! – он слышит, как голос мамы наполняется паникой.

– Я в норме, – отвечает он. – Просто… подъехал, чтобы выйти, но теперь из-за меня она не открывается.

– Боже, ты можешь отъехать назад?

– Боюсь, что нет, – честно говорит он.

– Подожди, сейчас позову на помощь девочек! – кричит мама и Рейн слышит, как удаляются её быстрые шаги.

Девочек? Он сначала не понимает, каких именно, а потом вспоминает – Мия же говорила, что к ней должна заглянуть Хлоя.

Ну замечательно.
      Теперь блондинка станет свидетелем его позора.

– Эй, рыцарь на железном коне, впусти нас в свой замок! – сквозь смех кричит сестра через дверь. – Да мам, это же шутки!

Видимо, опять получила от Риты за то, что не щадит чувства брата.

– Мы толкнём дверь насчёт три, – теперь уже говорит Хлоя. – Рейн, осторожно!

И спустя пару секунд кресло слегка откатывается назад. Дверь всё ещё не распахивается полностью, но в проёме появляется узкая щель – ровно такая, чтобы в неё легко проскользнула блондинка.

Рейн открывает рот, собираясь поздороваться, но не выдаёт ни звука.
      Горло пересыхает, язык будто наливается свинцом.

Солнечные лучи из окна ложатся на её волосы, делая их почти золотыми. Светлая кожа будто светится изнутри, а небесного цвета глаза смотрят прямо на него – спокойно и внимательно.

Она выглядит как ангел, спустившийся не для красивого жеста, а чтобы вытащить его из этой неловкой, унизительной ловушки. И от этого становится ещё тяжелее.

– Привет, – прерывает молчание Хлоя, обходит парня со спины и откатывает назад.

В комнату почти вбегает Рита и сразу оказывается рядом. Хватает сына за лицо, сжимает ладонями щёки и всматривается в него с пугающей внимательностью, словно проверяет, на месте ли он вообще. Глаза бегают по его лицу, задерживаются на губах, на глазах, на побелевшей коже, ищут хоть что-то, за что можно зацепиться и начать паниковать.

– Мам, прекрати, – отмахивается тот.

– Господи, ты меня напугал, – женщина слегка наклоняется и прижимает голову сына к груди.

– Вам нужна помощь? – интересуется Хлоя.

– Нет-нет, – улыбается женщина. – Спасибо. Дальше я сама.

Хлоя снова оказывается в поле зрения Рейна, когда выходит из комнаты.

Оторвать взгляд от её округлых бёдер в обтягивающих лосинах кажется почти невозможным.

И тут происходит неожиданный импульс: в штанах вдруг становится тесно, словно вся кровь резко устремилась туда, вызывая жар в паху.

Вспомнив, что рядом стоит мама, Рейн мгновенно складывает руки между ног, стараясь скрыть признаки внезапного возбуждения. Ладони становятся влажными, по телу пробегает дрожь, а смущение обжигает щеки.

В наступившей тишине снова раздаётся урчание желудка, и Рейн невольно возвращается мыслями к началу этого мучительного приключения: к голоду, к бесконечным попыткам сдвинуть кресло, к каждой капле пота, к каждой слабой мышце, которая отказывалась слушаться.

– Что на обед? – он поднимает взгляд на маму.

Рита в ответ лишь ласково улыбается, хватается за ручки кресла и плавно выкатывает сына из комнаты.

Сидя за обеденным столом с тарелкой горячей пасты перед собой, Рейн всё время невольно бросает взгляд в сторону гостиной.

Он даже не заметил с утра, что диваны теперь сдвинуты к стенам, а журнальный столик расположился в дальнем углу. Комната стала просторнее. И прямо в самом её центре сестра вместе с подругой занимаются йогой, медленно и размеренно вытягивая тела, будто это занятие создаёт тихую ритмичную музыку, которую Рейн слышит лишь глазами.

Только вот если у Хлои каждое движение плавное и грациозное, то Мия выглядит куда более неуклюже. Сестра постоянно теряет равновесие, чуть наклоняется, заваливается, а потом громко смеётся над своим падением. Смех отзывается эхом по комнате и словно заражает всех вокруг лёгкой, непринуждённой радостью.

Когда Рейн наматывает несколько спагетти на вилку и запихивает их в рот, Хлоя встаёт к нему спиной, расставляет ноги на ширине плеч и наклоняется вперёд, вытягивая руки перед собой.

Еда застревает в горле комом настолько внезапно и остро, что Рейн закашливается. Он тянется к стакану с водой на ощупь, не отводя взгляда от фигуры блондинки.

Непроизвольно он облизывает потрескавшиеся губы, а взгляд прилипает к каждому её плавному изгибу спины и наклону головы . Всё тело реагирует на это зрелище, хотя ум отчаянно пытается заставить его сосредоточиться на еде.

Как бы ему хотелось снова ощутить женское тело в своих руках. И желательно именно её. Провести ладонью по изгибам, оставить жаркие следы поцелуев на каждом сантиметре кожи, зарыться в светлые волосы, ощутить вкус её губ, услышать стоны, которые вырываются из неё.

Рейн опускает глаза и на мгновение застывает, пытаясь разобраться в том, что чувствует.

Он определённо возбуждён. В голове мгновенно возникает картина, как он снимает с Хлои всё лишнее, и их мир сужается до одного желания – забыться в этом ощущении.

Но отсутствие привычного отклика между ног выбивает Рейна из колеи. Ещё в комнате один только взгляд на её ягодицы вызвал у него мгновенную эрекцию, а сейчас, сидя здесь и погружаясь в свои грязные фантазии, он чувствует… ничего. Тело будто отказывается подчиняться желаниям, а ум сгорает от раздражения и непонимания.

– Какого чёрта? – вдруг вслух произносит он, продолжая пялиться себе между ног.

– Ты что, обмочился? – голос сестры заставляет его вздрогнуть.

– Чего?

– Ну ты пялишься себе между ног и разговариваешь сам с собой, – морщится синеволосая. – Маму позвать на помощь? Она вроде в душ пошла.

– Нет, – тут же обрывает её брат и снова переводит взгляд на Хлою.

Блондинка стоит, скрестив руки на груди, но не поднимает на него взгляда.

Рейн, набрав на вилку новую порцию спагетти, возвращается к еде. С каждой попыткой сосредоточиться на тарелке он ощущает, как тяжесть в голове растёт: изо всех сил стараясь не смотреть на девушек, мышцы шеи и висков натягиваются, и кажется, что вот-вот голова треснет от этих усилий.

Но другой вопрос тревожит его гораздо сильнее – что с телом? Почему оно вдруг перестало реагировать? Полчаса назад всё было нормально, а теперь… пустота. И к кому обратиться за ответом? Это побочный эффект после травмы, организм настолько ослаб, или тело сломалось настолько, что так будет теперь всегда?

Можно было бы спросить у врачей, когда его снова отправят на физиотерапию. Но одна только мысль об этом пробуждает жгучий стыд. Стыд за слабость, за зависимость, за то, что приходится показывать собственную беспомощность другим.

Разочарование от неприятного открытия мгновенно лишает Рейна аппетита. Когда Рита возвращается в столовую, он лишь тихо просит отвезти его обратно в комнату. Та, к счастью, не задаёт вопросов.

На этот раз Рейн соглашается и принимает помощь мамы, позволяя ей помочь забраться на кровать. Рита с усилием запрокидывает его ноги на матрас, и парень невольно наблюдает за её стараниями.

Смотря на то, как мама с трудом справляется, Рейн задумывается о собственном весе. Он ещё ни разу не смотрелся в зеркало, но и так понятно: тело истощено. От прежней спортивной, подтянутой формы почти не осталось и следа: кожа бледная, мышцы ослабли, а привычная сила кажется далёкой, словно чужим воспоминанием.

– Если что-то понадобится – зови, – говорит мама и целует сына в лоб, перед тем как выйти.

На экране телевизора мелькают яркие картинки, но Рейн даже не в состоянии уловить их смысл. Взгляд упирается в одну точку, мысли роятся внутри, как мутная вода в колодце.

Почти в полночь раздаётся стук в дверь. Рейн моргает несколько раз, пытаясь встряхнуться, и постепенно возвращается в реальность.

– Привет, – на пороге появляется отец. – Рад, что ты дома.

– Я… тоже, – отвечает сын, но сам не уверен, говорит ли это искренне.

– Держи, – Брюс подходит ближе и протягивает вскрытую коробку с новым телефоном. – Я уже внёс туда номера нашей семьи. Если ты не против.

Мужчина стоит рядом, но не делает ни одного лишнего действия.

– Спасибо, пап, – с досадой говорит Рейн, понимая, сколько мучений приносит родным эта ситуация.

– Ладно. На выходных уйду с работы пораньше и сделаю пандус, чтобы маме было легче возить тебя на терапию.

«Чтобы маме было легче», – повторяет про себя Рейн. Но он хорошо понимает: забота отца направлена именно на него, а не на жену. Папа просто не может произнести это вслух. И это не важно – важнее, что Рейн ощущает это.

В груди кольнуло острое чувство вины.

Брюс протягивает руку и хлопает сына по плечу, но Рейн ловко перехватывает её, тянет отца к себе и обхватывает торс отца обеими руками. Лицо прилипает к его груди, как к опоре, и на мгновение мир сужается до одного ощущения: к теплу, к знакомому запаху, к безмолвной близости, которая успокаивает.

На языке вертятся слова извинения, но Рейн, как и отец, не привык демонстративно выражать чувства и эмоции. Он просто сидит, ощущая тепло, что исходит от мужчины.

Брюс крепко сжимает сына в отцовских объятиях, и в комнате на мгновение словно замирает всё.

– Я люблю тебя, сынок.

Эти нежданные слова попадают прямо в самое нутро. Тьма в груди начинает медленно заполняться, заливаясь тихим светом, который заставляет дышать легче и чувствовать себя чуть менее потерянным.