Ирина Одоевцева, написала две прекрасных книги мемуаров о Серебряном веке: На берегах Невы, и На берегах Сены.
Её муж, гениальный поэт, Георгий ИвАнов, написал свои изумительные мемуары о Серебряном веке — Петербургские зимы, но по сути, они могли бы называться — На берегах Стикса.
Есть у него стих, один из последних, в котором он, в эмиграции, уже больной и раздавленный одиночеством и жизнью, вспоминает.. нет, проваливается сердцем в прошлое, так похожего на рай — может иного рая и нет?
Он и Гумилёв, за руку, «как когда-то ходили поэты», прогуливается с ним по берегу реки: Невы? Леты?
Не важно..
Ходасевич (Набоков считал его лучшим поэтом 20-го века), прочитав томик стихов молодого Иванова, написал в рецензии: стихи хорошие. Но поэтом, Иванов не станет. Разве что.. с ним не случится некой встряски, или произойдёт какая-то житейская катастрофа, большое горе.
Собственно, только этого ему и надо пожелать.
Катастрофа в жизни Иванова произошла, и он стал великим поэтом, и.. не менее великим мемуаристом, чуточку не от мира сего: к сожалению, читатели не всегда могут увидеть божественное в стихе, ангела в человеке, или.. потустороннее — в мемуарах: оно и понятно, читатель привык, что мемуары должны быть точными и ровными, как бордюры в Берлине, и не отступать от истины. А что есть истина?
Есть легенда об ангеле смерти, слетающего к необыкновенным умирающим людям, в душе которых, в муке, пробуждается ангел.
Ангел смерти, сплошь состоит из глаз: как молодая листва, они покрывают его грудь, крылья..
И вот, он даёт шанс умирающему, ещё пожить. Он снимает глаз со своего крыла и дарует их душе: с этого момента, человек видит больше, чем простые смертные, и это — его крестный путь.
В одном своём стихе, Иванов описывает свой экзистенциальный кошмар в Париже: а что.. если Россия, милая Россия, Достоевский, Пушкин, прекрасный Исакиевский собор — не существуют и они лишь приснились, и на месте России, уже века, века.. — холодная степь, заметаемая снегом и звёздами.
Ах, как же сладко бывает на сердце, когда ты, в депрессии, бросаешь взгляд на книжную полочку, и видишь там — Достоевского, милую Цветаеву, Георгия Иванова..
И ты шепчешь вслух, чтобы не сойти с ума: нет, нет, всё это было, есть!
А на сердце всё равно.. жутко.
Израненное сердце, не доверяет больше миру, своим осязаниям, памяти.
И вот ты вскакиваешь с дивана, подбегаешь к полочке книжной, открываешь том Достоевского, в ужасе всё ещё сомневаясь: а может.. Иванов прав? Может, ничего этого нет?
Вот открою Пушкина, Достоевского.. а там написано: переведено с французского. И всё..
Дальше, можно уже и не жить. Нет Достоевского, России милой, значит.. нет и моего смуглого ангела — самой красивой женщины в России.
Всё, всё сон.. сон замёрзшего мечтателя из Белых ночей, умирающего где-то в степи, заметаемого снегом: словно тело медленно одевается белоснежным крылом, и снится ему — Россия, блистательный Питер, смуглый ангел..
Хоть приставляй пистолет к виску, возле книжной полочки: так впечатлительные русские читают книги.
Кстати, прекрасная картина вышла бы у Мунка..
Читая у Иванова, как в послереволюционное лихолетье, так похожее на чистилище, люди ходили пешком на край Питера, встречая на улицах — то ангела, то простёртого в снегу мёртвого человека.. ходили лишь за тем, чтобы посмотреть в театре на Жизель, на красоту, чтобы словно понять: если прекрасное ещё есть в мире, то и мир быть может есть, и бог, и мы..
Нет, Декарт, восхитительно нелеп со своим детским: мыслю, следовательно существую.
В нашем безумном мире — мало, просто мыслить.
Подумать только! Люди ходили в театр, через весь Питер сумрачный и опасный.. как паломники в старину на Руси — в Иерусалим, ходили словно бы — в рай, рискуя попасть в рай небесный, и потом возвращались по звёздным потёмкам из «рая», в заснеженный Питер.
Прекрасный образ, правда? Не уверен, он мой, или Иванова..
Вспомнилось, как в студенческие годы, мучимый депрессией от неразделённой любви, на грани суицида, я нечаянно… оказался в Питере 1919 года.
Была зима. Блоковская улица и заикающийся фонарь, чем-то напуганный.
В городе у снега, часто бессонница. Снег шёл, брёл, куда-то, вместе со мной.
Впрочем, я вру. Это было чуть позже,
Был день. Снег уже прошёл и ещё не начался. Фонарь стоял погасший, как бы закрыв бледными ладонями дня, своё изуродованное лицо (мальчишки разбили).
Я шёл к другу. За неимением снега, накрапывала тишина, синева. Улочки и деревья — притихли, смотря в небо. Все они смотрели в небо, и от этого было равное чувство красоты и ужаса.
В такие моменты кажется, что ты в мире — один, что настал конец света, но ты его не заметил.
Пробежала рыжая собачка..
Мы с ней одни в целом мире. С грустной улыбкой, я окликнул её: Евочка..
Она остановилась и обернулась..
Иду дальше.. и вдруг, в снегу, у дорожки, лежит мёртвый человек, спиной на снегу, и смотрит в небо, навек застывшими глазами, разметав руки, словно он делал «ангела» на снегу, и умер.
Подошёл к нему, удостоверился, что ему не плохо, а что он — мёртв. Центр города. Людей нет. Жутко..
Оглянулся — никого. Улица — Питер 1919 г.
Вот сейчас послышится выстрел, и из-за угла вон того лилового дома, выбежит красноармеец с наганом и выстрелит в меня с локтя, крича кому-то: братцы! Вали вон ту белогвардейскую сволочь в белой шапочке и в синих буржуйских штанах!
У Ники Турбиной есть интересный стих:
Свойство памяти,
Менять хорошее, на плохое,
Плохое, на хорошее.
Плюшевым покрывать острое
От объёмного
Оставлять остов.
Выход Петербургских зим, был ознаменован скандалом: Ахматова была в бешенстве, Цветаева — негодовала, Северянин рвал и метал (и это он ещё ни о чём не слышал, просто загулял в кабаке. Шутка..).
Все в один голос говорили, что Иванов в своим мемуарах, искажает действительность, выдумывает.
Но давайте честно: наша действительность, уже искажена и изувечена, как время и пространство возле массивных звёзд, и выправляется эта действительность, исцеляется — лишь в душе поэтов, влюблённых, детей и… некоторых сумасшедших.
Если в мире не могут быть вместе мужчина и женщина, созданные друг для друга, то это больная действительность, она хуже, чем мир Матрицы.
Подчиняться такой действительности, значит лгать о любви, идти против бога.
Сны и стихи этих влюблённых — реальнее самой реальности.
Все мы знаем, что Христос был распят не на кресте, а был прикован к столбу, на котором вешали рабов.
Но кому нужна такая немощная действительность? Бородатым и скучным учёным, историкам?
В этой больной действительности, Христос быть может и не воскрес даже. Потому такие люди «фактов» и живут в вечном апокалипсисе, без истины и любви.
Есть более высшая действительность её нежное и мучительное ответвление, продолжающееся в душе человека, в снах искусства и религии.
Поэтический кружок Гумилёва. Он - в центре, как солнце. Георгий Иванов и его жена Ирина Одоевцева, сидят на полу, словно бы нежные отражения друг друга в зачарованном зеркале.
Для Иванова, как поэту от бога, преступно описывать события такими, какими они «ползали» по земле: он описывает их, словно в из пятого измерения: какими они могли быть, или какими они отразились в душе того или иного человека: так зашедшее солнце, воскресает в свете луны.
Потому эти мемуары — для лунатиков. В них — боль и нежность лунатиков.
Иванов, словно шестикрылый Моцарт, играющий на рояле всеми своими крыльями, равно затрагивая клавиши реальности, иных, возможных реальностей, снов, душ: он играет свой Реквием о Серебряном веке.
Ахматова возмущалась, что Иванов, налгал на неё, выдумав такой эпизод: в послереволюционное, голодное лихолетье, Ахматова шла по пустой, заснеженной улочке с мешочком муки.
Устала и остановилась передохнуть.
К ней подошла старушка… и, видимо, спутав с нищей, дала ей копеечку.
Ахматова потом хранила эту копеечку за иконами..
Было ли всё именно так? Скорее всего, нет: была так улочка в снегу, был мешочек. Остановилась перевести дух? Да.
Кто-то к ней подошёл? Нет. Вот это то и потрясает до ужаса.
Люди проходили мимо раненого ангела, и лишь Иванов, в воспоминаниях, сам, словно Ангел, дал эту копеечку.. нет, дал тепло своей души, несчастной, замерзающей Ахматове.
Что интересно, если бы это было так, то сама Ахматова написала бы прекрасный стих об этом, и ни на кого не гневалась, а мысленно — поцеловала бы даже старушку и иконку и ту копеечку описала бы в стихе, ибо это — художественно сильно и.. божественно.
Это выправленная, исцелённая реальность, поцелованная — богом.
И что самое забавное, многие из тех эпизодов в мемуарах Иванова,за которые его клеймили, как за враньё, потом, спустя десятилетия, словно запоздавшие цветы по весне на далёкой и грустной планете, стали.. подтверждаться!
Не так давно, в какой-то рухляди на чердаке в Питере, были найдены вещи и книги Гумилёва, и в одной из книг — пропавшая прокламация, которую искал Гумилёв и за которую его расстреляли.
Иванов пишет, что Гумилёв написал её сам, против большевиков: это была его игра со смертью, его русская рулетка.
И много десятилетий все считали, даже литературоведы, что Гумилёв ничего не писал и Иванов всё выдумал.
Может.. и старушка была? Да, она прошла мимо. Но потом ей быть может приснилось, как она остановилась и подошла к Ахматовой.
Вот только… как Иванов подглядел сон старушки? Чудеса..
Если приглядеться к «Зимам» Иванова, то можно заметить тайную и мрачную нотку, объединяющую мемуары: словно Данте, путешествуя по Аду, случайно ступил на холодную питерскую мостовую.
Идёт тихий снег, замирая над землёй, превращаясь в дождь, словно боясь коснуться земли, сомневаясь в своём существовании. Шёпотом светят фонари.
- Где я? В раю, или ещё в аду? - Шепчет Данте, вслух, почему-то.. на русском, и сам пугается своих непонятных слов и закрывает рот, двумя ладошками, словно ребёнок, случайно признавшийся девочке в любви, думая, что говорит не вслух.
Мимо проходит какой-то прохожий в тулупе, и, чуточку заикаясь, отвечает Данте: в России вы, батенька. Пить надо меньше..
В «Петербургских зимах», как и у Данте, каждый — со своим тайным увечием души, судьбы.
Каждый теряет что-то в своём аду: любимую, друга, музу, талант, совесть, себя, душу, здоровье, любовь, ногу, руку, сердце, голову.. причём — буквально, вот что страшно.
Был такой поэт, гомосексуалист (Иванов об этом умалчивает) — Игнатьев.
После свадьбы, вместо брачной ночи, сладостных объятий и.. крови девственности на простыне, эта самая простыня новобрачных, окрасилась иной кровью — мужской: поэт перерезал себе горло, и невеста чуть не сошла с ума от потрясения.
Другой поэт, пойдя на охоту, небрежно бросил в лодку — ружьё, и.. с изяществом захмелевшего русского Купидона, оно выстрелило в него, словно бы мстя за невинно убитых животных: ему раздробило колено.
Этот поэт потом пригласил к себе Иванова, познакомившись с ним на рассвете, на пустом вокзале.
Иванов пришёл.. на его похороны: поэт покончил с собой.
Да, в России, Купидоны порой стреляют в себя от несчастной любви.
Забавная штука. Прочитал я стихи этого поэта: они несовершенны по форме, в них заикаются образы и ритм. Тупые академики и снобы от искусства, смеялись бы над ними, упрятав на дальнюю полочку истории, а между тем, по глубине чувства, они более близки к небу, чем отшлифованные и по сути, пустые стихи многих классиков.
Такой бывает и жизнь многих поэтов, как эти.. заикающиеся стихи. Как ребёнок, напуганные адом жизни.
Грустно, когда люди, в своём снобизме и глупости, судят произведения искусства и людей — по форме, одежде, не замечая их душу бессмертную?
Может это и есть.. ад?
Когда я читал в «Зимах» о другом трагическом поэте — Нарбуте, потерявшем руку, и.. жизнь, чуть позже (расстрел), я с нервной улыбкой прошептал вслух, слегка заикаясь, как обычно: Ну, Иванов, милый, тут то ты точно присочинил.
И правда, кто поверит, что малоизвестный русский поэт из глубинки, кутила, эдакий Дима Карамазов, отправился...в Африку, и, по пьяни.. женился на абиссинской принцессе и сражался с львами?
Я проверил. Оказывается, это правда: может на небе ангелы иногда бывают пьяны от любви и путают судьбы? Это же.. должно было случиться с Гумилёвым!
Чуден мир твой, Господи..
Иванов, в письме кому-то писал: этот мир, словно придуман каким-то Достоевским.
Я же скажу: многие судьбы поэтов, словно придуманы… Георгием ИвАновым. В том числе и моя судьба: и пусть я не в Африке (слава богу! с моим то везением!), но мне повезло ещё больше: меня любила.. а быть может и сейчас ещё чуточку любит, самая красивая женщина на земле: московский смуглый ангел, похожий на дивную венесуэльскую принцессу: и как я раньше не замечал, что она похожа на венесуэлочку?
Внимательный читатель, любящий Набокова и Платонова, подметит дивный солнечный зайчик узора: в следующем за историей с Нарбутом и львами, «портрете», Иванов описывает дивную историю, в стиле Эдгара По и Гоголя: о сумасшедшем и ранимом поэте — Комаровском, в бреду, в постели больничной, сражавшегося со львами..
Словно Комаровский, в бреду, выдумал судьбу Нарбута, и она — восхитительно воплотилась, или наоборот: Нарбут был так восхитительно пьян в Африке, что был «не в себе», зато в нём словно бы была — бредящая душа Комаровского, воочию переживая в заснеженной России, на больничной койке — как он сражался с львами и как его ласкала венесуэльская принцесса. Ну, абиссинская, то есть.
О поэзии Комаровского тоже у нас ничего не знают, высокомерно забыв о ней.
Подумалось: может, лет через 500, мы доживём до чудесной степени чуткости к искусству, и поймём, что порой жизнь человека и творчество, дивно меняются местами, как в зачарованном зеркале, и те робкие и бледные стихи, над которыми так любят издеваться кретины и снобы, на самом деле, лишь некие отсветы их подлинного творчества — их судьбы и жизни души, сердца.
Быть может даже, ангелы, читают именно эти стихи, «души и судьбы», и даже не знают о многих известных у нас — поэтах и писателях, чья жизнь души — бледна и нелепа.
Может, сумасшествия никакого и нет, и всё что пишут поэты — правда?
Просто души родные, рифмуются сквозь века и пространства, как вот у Нарбута и Комаровского, или Комаровского и.. венесуэльской принцессы. То есть, абиссинской.
Иной раз со мной случаются странные вещи, таинственные: я стою ночью перед зеркалом со свечой в руке. Голый и чуточку пьяный, с помадой на губах. Что за дичь? Может.. пора к психотерапевту?
Нет.. просто мой смуглый ангел, в Москве, на романтическом ужине со своим любимым человеком и он нежно пьян.
А я даже.. не пил. Но откуда тогда, накрашенные бордовой помадой, губы? Мистика..
Ласково целую своё правое плечо, оставляя на нём нежный след, словно каряя тень лодки Харона в реке, и грустно улыбаюсь: мой смуглый ангел, как же я тебя люблю..
Иванов изумительно описал историю с Комаровским, хотя многие потом и говорили, что он — всё наврал.
Бог с ними, с этими Фомами, норовящими вечно вложить свои перста осязаний, в разверстые раны воспоминаний, действительности, искусства, Христа.. не важно.
Я хочу жить в реальности ИвАнова, а не в убогой и озябшей реальности фактов, которым лишь снится реальность ИвАнова.
Иванов описывает, как чудесно развлекалась молодёжь Серебряного века.
Ночь. Снег покачивается за окном, словно он выпил и идёт от друзей к себе домой, опоздав на последний трамвай.
В кафе уже много выпито. Улыбки Гумилёва, Ахматовой, Иванова, Мандельштама сонного (У Иванова, пожалуй, лучшие воспоминания о нём в русской мемуаристике).
И вдруг, Гумилёв говорит: а поехали…
Нет, не к «бабам». Это Серебряный век. как никак. Да и.. Ахматова, рядом.
- А поехали, в Царское село! Посмотрим на скамейку в парке, на которой любил сидеть покойный поэт — Анненский!
Славно, да? Вот так, среди ночи, романтически ломануться на край города.
И почему сейчас нет таких сумасшедших затей во время вечеринок?
Вот бы так.. в ссорах влюблённых было.
Москва. Ночь. За окном, снег, слегка под наклоном — пьяный в доску, словно бы не может дойти до дома, время от времени падая в сугробы наметённых в небе звёзд.
Звонок в дверь. Открывает женщина, фантастической, венесуэльской красоты, словно за этой дверью — рай, и вполне мог бы дверь открыть — Пушкин, или Цветаева.
Женщина сонная, в лиловой пижамке..
И вот, я говорю ей, слегка заикаясь и вручая букетик сиреневых флоксов: смуглый ангел, поехали в борисоглебский переулок, посмотрим, где жила Цветаева, или где пьяный Есенин лежал в сугробе и улыбался звёздам..
- Саша.. милый, здравствуй. Ты.. пьян?
Мы два года с тобой не виделись, после расставания.
- Значит поедешь? Давай, солнце, я жду тебя на улице.
И солнце моё ночное, улыбается, освещая лестничную площадку, подъезд.. кое-где в доме загорается в окошках, свет.
Чудеса..
На той лавочке в парке, ночью, Ахматову, Гумилёва, Иванова и сонного, озябшего Мандельштама, встретила — тень, сидящая там и читающая стихи, вслух.
Боже! Неужели.. это призрак Анненского?
Нет, это наш сумасшедший и ранимый поэт Комаровский, у которого сейчас — просветление, и он здоров.
И пусть Ахматова говорит, что этого не было, что Иванов всё наврал.
Лунатики любви и жизни, знают: что это — высшая правда жизни, это — художественно гениально.
Ещё Достоевский писал, что русский человек часто врёт не для корысти, а от избытка души, от тесноты действительности, желая доставить удовольствие — слушателям.
Спасибо, Иванов, милый — доставил..
Да и кто знает? Может, в неком тайном ответвлении реальности, так всё и было?
А может.. души в раю, именно вот так, тайно и весело посещают земные места, где они были счастливы, и тогда уже восполняется некая высшая правда о жизни, которой не было места на земле?
Высшая правда о жизни.. а нужна ли она людям?
Иванов вспоминает, как в ночном кабаке, к пьяному Блоку, на колени села проститутка.
Он не прогнал её.. нежно гладя по голове.
Я бы хотел жить в мире, где Блоку установили бы вот такой памятник.
Разумеется, толпа бы возмущалась. На то она и толпа, чтобы судить, распинать и возмущаться.
И никто бы не стал слушать, что несчастный Блок, говорил с проституткой о звёздных мирах, о любви и страшном мире, и что эта несчастная женщина, в этот миг, зачарованно слушая его, забыла, быть может впервые за всё время — кем она стала, и на её личике играет детская улыбка.
Это же.. чистое евангелие. Идеальный памятник поэту.
Помните эффект Стендаля?
В музее, стоя перед картиной Рафаэля, он от потрясения красотой — упал в обморок.
Наверное, можно назвать русским синдромом, когда поэт, ведя пустую и разгульную жизнь, пьяным зашёл в музей с друзьями, и.. замер перед картиной Рафаэля, словно Орфей, обернувшись на свою погибшую жизнь.
Или профессор, живущий умную.. но никчёмную жизнь, словно бы за него эту жизнь живут родители, эпоха, мода, приятели..
А где же он?
И вот, вечером, он видит словно бы сон Раскольникова: лошадь бьют по глазам добрым, телу..
И в этот миг, зажигаются фонари, словно бы освещая всё всё в его душе, жизни, мире. (О, мой смуглый ангел! Когда я впервые увидел твою неземную красоту, словно бы зажглись фонари по всей земле, и даже звёзды стали видны — днём!).
Теперь он — другой. Он тянется к искусству, прекрасному.. но уже поздно (Это Иванов о Николае Кульбине, основателе русского футуризма. Этот очерк о нём столь же гениален, как и рассказ Эдгара По — Система доктора Смоля и профессора Перро, по которому сняли фильм с Ди Каприо — Обитель проклятых).
Так порой человек в любовной ссоре, за одну ночь, переживает словно бы.. года, в муке по любимой, и выходит из комнаты — совсем седым, с глубокими морщинами, подорванным здоровьем.
Он стучится в дверь к любимой… она открывает ему, и.. вскрикивает от ужаса.
И он — вскрикивает: любимая тоже, седая, с изувеченной красотой, но по прежнему, милая, прекрасная, как может быть трагически прекрасен, только раненый ангел.
Но время — упущено.
И вот, на полу, лежат мужчина и женщина, лежат без сил — молоды старики, русские бенджамины баттоны любви, лежат при смерти, нежно и робко соприкасаясь руками.
Тихие слёзы текут по их лицам..
Они только сейчас поняли: все непреодолимые препятствия в любви, все сомнения, боли, обиды и страхи — чепуха.
И люди гибнут в мире из-за чепухи, как и положено.. в аду.
Читал ли Набоков «Петербургские зимы»?
Есть у него пронзительный рассказ (Ultima Thule), о том, как у мужчины умерла возлюбленная, и он писал ей письма.
Я сейчас намекаю о Сологубе и его жене Насте Чеботарёвской.
В русской литературе были уже все сказочные персонажи: не было одного — Русалочки.
Чеботарёвская хотела вырваться из ада, уехать с берегов Стикса — к берегам Сены.
Не вышло.
Как метко заметил Иванов — порой мы носим ад в себе. А от себя не убежишь.
Сологубам уже почти дали загранпаспорт (на выезд из ада), но снова отложили.
Этих качалей в аду, душа женщины не выдержала: она бросилась с моста… в Стикс? Неву? Не важно уже..
Это было осенью. Наступила зима. Сологуб тихо сходил с ума, жил шёпотом, писал какие-то банальные стихи ни о чём, накрывал стол на двоих.
На его столе высились сталагмиты томов по математике: хотел доказать загробную жизнь.
И доказал..
А весной, возле его дома, в пене тающего снега и подснежников, прибило тело возлюбленной.
Так ласточки возвращаются весной.
Так души возвращаются в ад земной, для новой жизни: так возвращаются в России, влюблённые, как и положено, не замечая преград жизни и смерти.
Впрочем, у Иванова этого нет, меня эта история потрясла ещё в детстве.
Читая Иванова, боялся перевернуть последнюю страницу и.. прочитать что-то о себе и смуглом ангеле.
Смотрю сейчас в окно: снег колосится в сумерках, возле фонаря.
Окно, словно протекающая лодка Харона, медленно въезжает в мягкие заросли снега, словно в заиндевевшие, русские травы и камыши на берегу Стикса.