Ночные этюды

Знаете, как бывает – вводишь в поисковике название, и тебе выпадают сразу несколько произведений разных авторов.
Гофман, вообще, один из моих мрачных любимцев. Иногда сложно себе вообразить, что этот человек написал такие известные сказки как «Карлик Нос» и «Щелкунчик». Стоит почитать его новеллы: «Песочный человек», «Фалунские рудники» (похоже на сказку Бажова «Хозяйка медной горы», одна из моих любимых новелл), «Магнетизер» - как тебя бросает в дрожь от одних только описаний.
У меня был период – конец школы-начало университета – когда я разом проглотила энное количество сборников Гофмана. Это был огромный багаж сумасшествия и паранормальных способностей, но из всего этого прослеживается очень четкая линия, которой придерживается автор – везде магнетизм. Связка двух совершенно разных людей вместе, эмоционально и физически, умрет один – умирает и второй. Зачем? А чтобы было. Именно так и никак иначе.
Вот и в «Пустом доме» примерно о том же. Сразу чувствуется стиль и полюбившийся слог. Гофмана ничем не переделаешь и никогда не разлюбишь.

И вот друзья спрашивают тебя: «Что это с вами, почтеннейший? Какая у вас забота, дражайший?» И вот всеми пламенными красками, всеми тенями и светом хочешь ты передать возникшие в тебе видения и силишься обрести слова, чтобы хотя приступить к рассказу. Но тебе сдается, что с первого же слова ты должен представить все то чудесное, великолепное, страшное, веселое, ужасающее, что приключилось тебе, и поразить всех как бы электрическим ударом. Однако ж, всякое слово, все, чем только располагает наша речь, кажется тебе бесцветным, холодным и мертвым. А ты все ищешь и ловишь, запинаешься и лепечешь, и трезвые вопросы твоих друзей, подобно ледяному дуновению ветра, остужают жар твоей души, пока он не угаснет совершенно.

Песочный человек

Гофман нащупал возможность выразить невыразимое до того, как оно отболит и забудется, и все вошедшие в «Ночные этюды» сюжеты произрастают из этой возможности. Его сюжеты в данном сборнике —образчик живописной прозы, в котором вычурность слога и баснословное нагромождение тяжеловесных семантических конструкций призваны стать пастозными мазками, что добавляют рельефности и без того живописному полотну.

При встрече с новеллами Гофмана всегда хочется помыться — выскрести кожу докрасна под горячей водой, лёжа в ощерившейся чугунными лапами ванной, растереться полотенцем, облачиться в ночную сорочку и нацепить ночной колпак, пока кровать согревается старой грелкой, наполненной раскалёнными углями. Чтобы предстать перед таинственным, зыбким, пограничным, безумным и тревожащим в состоянии покоя и телесной мягкости, чтобы разум мог пуститься в блуждание по сумеречному романтизму, не отвлекаясь на телесные нужды. Конечно, Гофмана можно читать, опершись на крепкое плечо соседа в электричке или в рабочий перерыв за обедом. Но наилучший эффект растревоженной души оказывается на читателя в густеющих сумерках рядом со срывающимся пламенем свечи.

«Ночные этюды», несмотря на жанровое различие и подход к повествованию (через обмен письмами, через диалог персонажей, через голос автора, через воспоминания героя), объединяются общим мотивом сгущающегося тумана, в котором светотеневой моделировкой очерчиваются события, свет на которые непременно прольется после самого тёмного часа. Воспринимать эти сюжеты только страшной сказкой для взрослых — значит отказать себе в удовольствии предаться хмельному сновидению наяву, когда вокруг блуждают смутно знакомые образы, воспоминания, сюжеты, а ты остаешься немым наблюдателем, отделенным от их сумасшествия надежным одеялом. В отличие от снов, которые тем быстрее истончаются и истлевают в памяти, чем сильнее ты пытаешься их ухватить и осмыслить, истории Гофмана никуда не пропадают с рассветом. И можно из раза в раз блуждать в потёмках, наслаждаясь тем или иным «узнаванием» момента, обнаруживать параллели с сегодняшним днём, искать отголоски событий, повлиявших на Гофмана, поскольку его обостренная восприимчивость реального мир находила выход и осмысление в письменном творчестве. Подо всеми этими жуткими особняками, горящими кострами и мертвоглазыми женщинами таятся, о чем вам скажет любой уважающий себя романтик, символы и аллюзии на любой вкус, было бы желание их обнаружить или изобрести свои, поддавшись толчку Гофмана.

Архаичность слога, обветшалые образы и проеденные молью герои — всё это характерно для Гофмана, однако не делает его заложником своего времени, каким стал де Сад. Возможно, секрет Гофмана не только в опережении некоторых настроений своей эпохи в вопросе религиозности или смысла человеческого существования, но и в обращении к тем глубинным страхам и чаяниям человеческой души на границы осознанного и невыразимого, которые слабо меняются из столетия в столетие. Страх смерти, недоверие к себе, больная привязанность, нездоровая горячка сознания, психотравмы, подчиняющие себе всю будущую судьбу человека, измотанное страданиями сердце — всё это существовало в веках, пусть и под разными именами. Гофман занимается «остранением» высшей пробы — он оживляет образы, балансирующие между галлюцинацией и фантазией, вплетая их в реальность и оставляя вопрос веры на откуп читателю.

По рассказу перед сном после принятия ванны — залог того, что вам захочется завесить кровать пологом, чтобы спрятаться от сгущающихся в углах теней.

Сказки, мистика, фэнтези – наверное, кто-нибудь считает истории Гофмана чем-то таким. Считает, безусловно, ошибочно. Гофман велик! Он смог чрезвычайно примитивными средствами показать, что неправдоподобен наш, так называемый, «реальный мир». Мир его рассказов гораздо точнее описывает то место, в котором мы живем.

Главной ошибкой нашей картины «реального мира» является граница между субъективным и «объективным» или, если угодно, между внутренним и внешним, мыслями и окружающими объектами, фантазией и «реальностью». Гофман легко и непринужденно убирает эту границу. События в его рассказах, начавшись в разгоряченном уме героя, продолжаются в реальном мире, изменяют реальный мир и возвращаются в свою исходную точку, становясь продолжением «объективной реальности».

В каждом его рассказе читателя ждет хитро расставленная ловушка – выглядящие абсолютно необъяснимыми в начале рассказа «мистические» события к его концу вдруг находят простое материалистическое объяснение. Читатель переводит дух, окружающая его привычная механика мира восстановлена. Но, внезапно, в самом темном углу сознания читателя загорается маленький огонек сомнения… Хорошо, думает он, действительно, все просто – за занавеской была рука старой сумасшедшей, но кого мы вместе с моим психиатром видели в карманном зеркале???