ПУТАНА

— Майор Стивенсон, Буйвол на связи. Цель захвачена. Готовы к эвакуации. Прием.

— Прием. Принято. Выводите своих ребят.

От грохота снарядов и воплей командиров ухудшился слух: все время мерещился шум. Слова Майора прорывались сквозь гул.

Рация зашипела, я повесил ее на ремень. Собрал бойцов, обстрелянных парней. Майор Стивенсон пришлет машины, погрузим трофейные боеприпасы и вернемся на полигон. Это я и сообщил составу.

Операция «Катаклизм» — пример чистой работы. Вошли на территорию врага перед рассветом. Тихо положили вражеский патруль, взяли за десять минут «крепость» — так называли оружейные склады валимистанцев, разбитые в старых храмах покинутых деревень. В бывшем винном погребе нашли ящики с чипами для зенитно-ракетного комплекса. Задача выполнена.

Я дал людям пару минут передышки.

Гул возрос. Его услышали все — начали озираться и задавать вопросы. Пыль на каменных плитах задрожала мелкой рябью. Бойцы дернулись и посмотрели в разные стороны.

Мы путали источник гула.

— Техника?

Не техника.

— Вертолет?

Нет.

— Новое оружие? Сверхзвуковое?

— В укрытие! — скомандовал я, затыкая ухо. — Угроза сверху… нет, снизу…

Звук не шел откуда-то конкретно. Он был в подошвах, в зубах, даже под ногтями. Секунду казалось, что сотрясается собственный череп. Завибрировала земля, мелко затряслись ящики со снарядами.

Я прислонился к стене здания и попытался связаться по рации с командованием:

— Прием. Буйвол на связи. Майор, тут какая-то… Пока выясняем природу явления. Действуем по протоколу десять-дробь-пять. Прием.

Связь пропала. Вместо нее шипел белый шум. Я переключал волны, но тишина. На миг мне показалось, что воздух перед храмом пошел волнами, как над раскаленной дорогой. Только солнце тут было ни при чем. Марево вздувалось то в одном месте, то в другом.

— Сэр, там что-то в небе! — заорал Риверс.

— Занять позиции! — гаркнул я. — Грин — крыша, Лентяй — найди безопасное место и вызови подкрепление, Риверс и Фишер — прикройте мне тыл, остальные держат периметр. Выполнять!

Все на местах. Контроль и порядок.

Я вышел на пустырь, держа ствол наготове. Небо треснуло. Горизонт на миг пошел ломаной линией. Свет дернулся, тени сместились, и меня опутала неестественная тишина. Отсутствие звука.

Я закричал — и не услышал себя. Собственный крик застрял где-то в горле. Чувствовал, как надрываются связки, но мир проглотил звук.

Поднялась песчаная буря. Ветер дул как попало: один вихрь крутился вправо, другой влево, третий стоял столбом на месте. Беззвучно завертелась вся деревня — камни, щепки, обрывки ткани, сухие кости. Песок не летел, как это бывает при нормальном природном явлении, а метался.

Я вскинул винтовку и выстрелил. Риверс с Фишером, свихнувшись, палили во все стороны. Они, как и я, ни черта не слышали. Как и я, не видели источника опасности и запаниковали. Риверс таращился в небо, будто там что-то зависло над нами. Фишер, наоборот, пятился от пустого дверного проема и палил в черный провал, словно оттуда вот-вот кто-то выйдет. Остальных бойцов я не видел. Я вертелся между двумя и не понимал, кто из нас троих видит ложь, а кто — правду.

У нас не было с собой противогазов. Мы не ждали химической атаки. Или биологического оружия. Ядерного.

Не было ничего, к чему нас готовили. К тому времени я уже был уоррент-офицером и считался лучшим инструктором по рукопашному бою в батальоне, но мой опыт сдавал перед неизвестностью.

Сначала мне самому показалось, что под бронежилетом кто-то шевелится. Будто по ребрам ползет раскаленная проволока. Я рванул ворот, едва не сорвав застежку, и в тот же миг увидел Риверса.

Он слетел с катушек первым. Бросил оружие на землю, игнорируя мои приказы, и принялся раздеваться. Оголившись, сорвал с себя нижнее белье, взялся за тактический нож и соскабливать кожу. По его гримасе я догадался, что он вопит.

— Риверс! — я рвал голосовые связки, но никто не слышал.

Всякого навидался на войне, терял братьев по оружию каждый день. Но даже в самых кровавых бойнях не сталкивался с подобным кошмаром. Семидневная осада Шер-Будана, резня в Рабатском ущелье и взятие Вальмира — никакая из операций не стояла рядом по уровню безосновательного безумия, которому поддались мы все.

Фишер пропал в облаке песка. Риверс соскребал ногтем роговицу. Я стрелял: непонятно куда и в кого, а когда кончились патроны, взялся за нож. Показалось, что прямо передо мной в буре образовался контур чего-то огромного, вырезанный из песка. Я ударил туда ножом и полоснул воздух.

— Давай, сука! Подойди ко мне, блядь! — в беспамятстве орал я.

Он не шел. Оно не шло. Что это? Что это идет? Идет ко мне?

КУДА ОНО ИДЕТ? ЧЕМ ОНО ИДЕТ? ЗАЧЕМ ОНО ИДЕТ?!

Панику затормозил какой-то хлопок. После него мир будто на секунду вернулся в норму: я услышал собственное дыхание, скрип песка на зубах, чей-то захлебывающийся вой. И от этого стало только хуже — значит, безумие было не сном. Остатки самосохранения диктовали отходить — я сделал шаг, второй и наступил в вязкую субстанцию. Фишер сполз по стене, оставляя на ней кровавый след.

У меня вытекло что-то из уха. Дезориентированный, я брел среди тел. Бронежилеты, разгрузки, штаны, белье — все валялось отдельно, будто людей сначала аккуратно распаковали, а уже потом убили. Голая кожа быстро покрывалась песком.

Сквозь полуобморочное оцепенение расслышал хрипящее:

— Отход! Отход!

Звук доносился откуда-то снизу.

Рация. Я не мог принять вызов. Потому что никакой рации на мне уже не было.

Как и бронежилета. Кителя, майки... Я раздевался на ходу, тупо шагая вперед.

В желтизне мелькнуло оборванное движение. Короткое «а-а», как от пронесшегося поезда, привело в чувство. Еще одно нагое тело шлепнулось передо мной. Однажды в детстве я выловил медузу в океане и побежал показать ее матери. Споткнувшись, уронил ее на раскаленный асфальт набережной.

Медузу расплющило, как соплю.

Снайпера по фамилии Грин тоже.

Мой мир исказился. Мне двадцать четыре года, шесть из которых я провел на войне, но я обделался как младенец. Буря не оседала. Полураздетый под палящим солнцем я шел в неизвестном направлении.

Не знаю как, но я покинул бойню. Сил не осталось. Рухнул в песок. Изнуряющая жара жгла обкусанные губы, сушила слезы, стягивала солнечные ожоги.

Я сидел посреди дороги, когда рядом затормозил ландарский бронетранспортер. Смутные воспоминания: ко мне бегут пехотинцы, читают мой жетон, докладывают о чем-то по рации. Я слышал гул, который постепенно обретал оттенки звуков. Мне дали пару глотков воды, чтобы я не вывернул все обратно. Отвезли на базу, а оттуда — в госпиталь КГР на нейтральной территории.

Там мне задавали вопросы, а я молчал.

В одну ночь медсестра наклонилась надо мной, чтобы поменять повязки, а я увидел, что у нее изодрана кожа и отслоена кровавая роговица. Масками на нее накладывались отрезанные лица моих бойцов… я заорал.

— А-А-А-А!!!

Я отбросил одеяло, чтобы куда-то бежать, но по итогу согнулся на краю кровати. Звеня бубенчиком и стуча когтями по полу, ко мне подбежал Джекс и полез лизать мне лицо.

Отдышавшись, похлопал пса по макушке.

— В-все хорошо, Джекс. П-ы-пы, — я выпятил челюсть, пытаясь произнести слово, — па-ыапе кошмар п-пы-приснился.

Джекс, беспородный десятилетний бродяга, заскулил в ответ. Он смотрел на меня большими черными глазами, приподнимая седые бровки треугольниками. Дожил. Меня собственный пес жалеет.

Раннее утро. Уже не усну — чуял, лягу на подушку, и кошмар вернется. Потерев веки, скомандовал Джексу следовать за мной и поплелся на кухню, где навалил ему корма, а сам выпил чашку черного кофе.

В узкое окошко пробивался свет фонаря. Я слышал, как выли голодные койоты и громко тусовались подростки на «Блэкроке» — так местная гопота называла парковку около одноименного городского парка. По ночам они дрифтили и пили пиво. От визга шин и хлопков выхлопных труб я иногда просыпался ни свет ни заря. Пошел бы разбираться с малолетками, но опасался потерять контроль и навредить им. Однажды ударил в забор, чтобы запугать пьяного пацана, а он споткнулся и рассек бровь. Пришлось его самого везти в травмпункт и врать, что тот упал с велосипеда. После этого завязал.

Вместо этого отправлялся на пробежку. Надевал потрепанные кроссовки, толстовку с капюшоном и уходил в темноту. Моя дистанция была не для рекордов — ровно шесть миль. Не больше. Кости, прошедшие войну и контузию, после пяти лет на гражданке начинали напоминать о старых переломах.

Раньше со мной бегал Джекс, но он состарился в последний год и не тянул темп. Я выгуливал его после пробежки.

Маршрут был всегда один и тот же: от моего района — бывшего рабочего квартала с заброшенными цехами — вверх по серпантину грузовой дороги к мысу.

Около обрыва я останавливался и подолгу смотрел на черную воду. Меня успокаивали огни нефтяных платформ, на которых работало много бывших валимистанцев.

Я не злой и не политик, просто ничего не понимал. Каждый день возвращался в прошлое, чтобы переосмыслить события, как советовал доктор Перкинс. Меня демобилизовали за полгода до мирового пакта. После мясорубки в пустыне я месяц провел в госпитале, но рвался на фронт, чтобы разобраться, что произошло с моими парнями. Я подделывал анализы и врал в психологических тестах. В итоге меня выписали.

Стивенсон вновь взял меня под крыло, но временно не доверял мне командование. Я не мог отдавать четкие приказы из-за заикания. На сложные миссии меня тоже не отправляли. Майор по-человечески относился к бойцам, не как к пушечному мясу. Я не был для него исключением.

Однажды среди солдат услышал байку, что валимистанцы обзавелись передовым оружием. Сверхлюдьми.

— Эти гады и летать могут, и огнем плеваться! — вещал лопоухий лейтенант Уиллсон. — Некоторые из них — телепаты и гипнотизеры. Могут внушить какие угодно мысли. Вот, например, Шпала, ты чего боишься?

Шпала, жуя ореховый батончик, ответил, что боится жирной задницы его мамаши, которая непременно сядет ему на лицо. Все заржали, я усмехнулся. Лезвие моего ножа лязгало по оселку.

— Она умерла еще пять лет назад, свинопас, — фыркнул лейтенант.

— О’кей, поправлю себя. Я боюсь жирной задницы твоей мертвой мамаши на своем лице.

— На твое свиное рыло даже бомжиха не сядет!

Мне хотелось приказать им замолчать, но заику не послушают и поднимут на смех. Один из офицеров помог, пригрозив, что «сам сядет каждому на лицо, кто что-то скажет про мать Уиллсона».

Посмеиваясь, мы молча наслаждались свободными минутами. Кто-то курил.

— Нет, если честно, — начал Шпала, — я хочу узнать продолжение. Вот боюсь я, чисто прикинуть, что на меня здание рухнет. Я, типа, погребен заживо, у меня переломаны конечности. Ну и что?

— Вот, брат, это еще только то, о чем известно твоему мозгу. — Уиллсон постучал по виску. — А сколько в нас потаенных страхов? Немерено. Представь, что один валимистанский ублюдок — сверхъестественный гад — псионик?

— Кто-кто?

Рука с ножом замерла, я поднял голову.

— Псионик — гад, способный влиять на разумы других. Он может внушить тебе что угодно, например, дикий ужас.

— А м-может заставить б-бежать и п-падать с к-крыши?

Все обернулись на меня. Только офицер отвел глаза.

— Наверное… Я не знаю, Буйвол.

— Так, все, привал окончен, девочки. — Это был офицер. — Кончайте наводить марафет. Вечернее построение через две минуты.

Бойцы потушили окурки, перешнуровали ботинки и разбрелись. Я тоже пошел, но меня остановила тяжелая рука офицера на плече:

— Понимаю, как тебе больно. Потерять столько своих пацанов за раз, из-за одного врага…

— Одного? — переспросил я, решив, что ослышался.

Офицер осмотрел меня с ног до головы и сочувственно выдохнул:

— В общем, не марай память о них во всем этом политическом дерьме, сынок.

Я не послушал офицера. Его слова дали мне повод для новых подозрений. Но как я ни искал гада-псионика, не нашел. Через пару недель сломал ногу со смещением, неудачно приземлившись с парашютом. Дурацкий закат моей военной карьеры — на крупную операцию меня так и не взяли. Для всех я остался «тем парнем, который побывал в мистической зарубке и выжил». Даже не командиром, просравшим отряд. И не охотником, что одолел гада. «Тем парнем». Он сошел с ума, тот парень, и плачет по ночам. Тот парень никому не смог отомстить и не в силах совладать с демонами внутри.

После окончания войны в СМИ просочились слухи о том, что свернули двадцатилетнюю резню как раз из-за угрозы сверхъестественного характера. Я смотрел документальный фильм, в котором утверждалось, что гады вышли из-под контроля валимистанских ученых. Экспериментаторы обратились к властям. Все могло вылиться в серьезную катастрофу, поэтому войну завершили в спешке и направили общие силы на истребление сверхлюдей.

Они среди нас. Я жил мыслью найти псионика, напавшего на мой отряд, но наводки вели в тупик и вскоре разорили меня. Военной пенсии, в условиях экономического кризиса, мне перестало хватать на то, чтобы жить обособленно и путешествовать в поисках врага. Тогда, в двадцать девять лет, я и озаботился поиском работы.

В то утро я вновь бежал домой мимо закрывающихся баров, минуя лужи нечистот и криминальные компании. Джекс встретил меня у порога, виляя хвостом, как будто я вернулся из величайшего военного похода. В его глазах, наверное, я так и выглядел.

— Завтракать? — спросил я почти без запинки.

Пес ответил звонким лаем. Он покрутился вокруг себя. Я поджарил яичницу с беконом, а Джексу наложил его любимого паштета. Усевшись с порцией за стол, поднес вилку ко рту, но Джекс подорвался с лаем, и я испачкал штаны.

— Д-джекс, м-место! — вытираясь, я подошел к входной двери, на которую брешил пес.

Открылась прорезь для приема почты, и на порог упала газета. Разносчик уехал, Джекс принялся обнюхивать «Сентрал Джоб». Я поднял ее.

Работа. Никаким наукам, кроме военного ремесла, я не обучен. Сразу отлистал до раздела «Без опыта». Среди вакансий курьеров и мусорщиков нашел одну — «Охранник в банк».

— П-п-паксбанк, — прочитал я и сплюнул.

Даже название не смогу вслух прочесть. Шансы пройти собеседование невысокие.