Цитаты из книги «Инферно»

Задумывалась ли я когда-нибудь, чего это стоит. Просто стоять вот так в мире. Если слова, которые я выдергивала из стояния здесь, были недостаточны, может быть, они – это просто не «то». И может быть, это – то. Смысл был в существовании самом по себе. У Руми всегда был человек, который весь день следовал за ним, пока Руми говорил стихотворение. Он просто был в нем. И я тоже. Комната была стихотворением, этот день. О господи. То, что пишет мое стихотворение, это второй круг, внутренний или внешний. Поэзия – это просто исполнение этого. Все эти мелочи, записываю я их или нет. Это партитура. Самая большая ценность – это ты. Где ты, светишься и гаснешь, пока живешь.

Когда мы занимались сексом, даже делать ничего не приходилось (мне), потому что я была ленивой задницей, а она наслаждалась своей властью, это было весело.

Лет десять спустя, когда любовь уже поистрепалась, я была на чтениях и Роуз (которая переехала в другой город) оказалась в Нью-Йорке, и моя собака лежала под столом, и Роуз спросила, как ее зовут, и я сказала: Роуз.

Погнуты любовью к вещам несовместимым – вот что это. Вот что для меня значило быть гомосексуальной – наклон луны и склон холма.

Утром было так хорошо. Мы выпили кофе, и я вернулась обратно в мир. Утро было лучше всего. Этот издатель из Айовы все еще был там, там было несколько мужчин, и мы не обращали на них никакого внимания и просто улыбались. То, что произошло, было между нами. Это объединяло нас с Роуз. Она глубоко меня ранила, и теперь я была навсегда привязана к ней. Это объединяло меня со всеми женщинами в мире. Я шла домой радостная. Я умру, думала я, и шагала легко. Я целая. Целая не как кто-то еще, целая как я. Больно, но просто. Теперь все было очень просто.

Когда выступаешь, горло пересыхает, рот и губы только мешают. Им нужна река. И тогда ты берешь свою бутылку, и в мире наступает такой покой, только ты стоишь и глотаешь, и это может быть ужасно, так что ты слегка запрокидываешь голову. Я никогда не думаю о том, что меня могут обезглавить, полоснуть по горлу, но в каком-то смысле в эти моменты на чтениях, когда ты предельно уязвима (тишина, пауза), ты подставляешь публике свое горло – ты не можешь смотреть им в глаза, когда глотаешь, это было бы самоубийством, поэтому ты слегка поворачиваешься и впитываешь тишину зала. Вот что ты пьешь на самом деле.

двадцать семь нормальным было продолжать жить. Все было как-то жалко, и перемен не предвиделось. Я не пойми кто. И я могла показать, каково это. Я решилась на безостановочное движение. Как будто я рисую. Как будто, если и есть какая-то «форма», она существует независимо от меня, ну или я в ней замешана. Брожу по ней. Подчеркиваю. Постоянно меняю лошадей. И каждое решение оставляет отпечаток.

Дверь за Сюзи закрылась, а я осталась на кровати. Выпила еще бутылку пива. Ничего не могу с собой поделать. Я курила, хотя решила бросить. Я была такой несовершенной. Есть такое, знаете, когда тебе под тридцать, с тобой происходит одна хорошая вещь, ты начинаешь по-настоящему входить в мир и у тебя начинает складываться своя философия. Раньше (в двадцать четыре) мне казалось нормальным вариантом покончить с собой. В

Он имел в виду, что внутри стихотворения все по-настоящему, поэтому нормально, если вы в нем проголодаетесь. Иди купи пончиков и «пепси», Элис. Иди в жопу, Тед.

Кровать выглядела как что-то, что могло бы убить Христа. Шерри сказала, что кровать очень буч.