Цитаты из книги «Инферно»

Наедине с собой женщина узнает, как работают ее внутренние часы. В то лето я была сорокатрехлетним календарем изменений желания. Интересно, другие женщины, представляя свой цикл, тоже видят себя не открытой равниной, а прудом, не столько зажатым в своих берегах, сколько сфокусированным – интенсивность моего вожделения, моего влечения была то на одной, то на другой отметке, как радиостанция секса или фертильности, которая меняет частоту вещания.

Я слушала, что говорят другие, и рассказывала, что произошло со мной за этот день в мире, в котором я снова и снова принимала решение не умирать. Я могла, например, пошутить о девушке, с которой у меня был отличный секс, но у которой, как я только что узнала, был отличный секс еще с пятью людьми, и я не уверена, как я себя чувствую в этой ее большой семье.

Детство – это когда ты вечно не можешь заснуть, а завтра никогда тебе не принадлежит.

Всю ночь я работала, билась за точное слово. В коричневой темноте слышно было, как напротив спокойно дышит моя сестра в своей кровати «голливуд». Гудение дома, масляный радиатор, который может взорваться. Стонет, затихает, начинает по новой. Дьявол трясет мою кровать, когда я закрываю глаза.

У нас было так много чего сказать всем, и мы тщательно формулировали наши мысли, восковыми мелками на бумаге, и мы сложили их и опустили в почтовый ящик на одном из соседних домов. Мы были очень взволнованы, потому что молчание нашего детства закончилось. Мы писали. Мы сели на тротуаре перед тем домом. Мы предвкушали ответ. Мы все ждали и ждали. А потом просто забыли об этом. Но то солнце, первый крошечный символ, все еще там – сияет у меня в голове.

То насколько мир Не поражен тобой Даже листиком не моргнет Приводит меня к мысли[1] Что красота естественна, заурядна

Жизнь поэта – это невероятная трата времени в четырех стенах, дни и ночи проносятся, легко или трудно, в наших комнатах, за окнами, которые вы знаете по фильмам. Мы сутулимся и раскачиваемся над клавишами наших зеленых, наших серых, наших розово-голубых механических печатных машинок или, может быть, темных, холодных как камень машинок «селектрик» с их предоргазмическим гудением, и мы глотаем таблетки и смеемся над тем, что ты или я только что написали, сомневаясь, что значит эта строчка – тут кого-то посылают или это про секс. Или и то и то. Обычно и то и то.

Рок-Поэтесса. В байкерском баре по средам после чтений были концерты, и иногда я оставалась послушать. Хилли говорил, что это хорошие группы. Там играли Planets. А еще Ramones, Blondie и Talking Heads. Внезапно о них все заговорили. Каждый, ко

появятся старшеклассники из обычной школы. По выходным, особенно летом, мы собирались у «Баттерикса». Раньше это был молочный завод и они развозили молоко, но потом там открыли ресторан и киоск с мороженым, и по вечерам на огромную парковку приезжали ребята на своих фольксвагенах, мотоциклах и мотороллерах. Мы приходили к ним. Я торчала там часами. Годами. Зимой там иногда кто-то разбивался. Это было как предвестие Вьетнама. Подготовило нас. У одного парня, который работал в рыбном магазине был совершенно новый «ДжиТиОу». Выезжая с парковки, он попал колесом на лед и влетел в фуру «Элайд». Ему оторвало голову. Подальше от центра была еще одна парковка, по пятницам я проводила там весь вечер, слонялась от одной машины к другой, пила пиво и иногда ездила к кому-нибудь за город. У кого родителей не было дома – к тому и ехали. В самом центре города была небольшая лужайка с памятной плитой, надпись на которой сообщала, что прямо на этом месте британцы застрелили Джейбеза Уаймана, что стало одним из событий, спровоцировавших начало Войны за независимость. Мы сидели там на траве и курили. Время от времени кто-то новенький приезжал в город и проводил лето вместе с нами. Некоторые наши приятели никогда не выходили из дома, и мы сами к ним заходили. Потом я узнала, что они были наркоманами. Другие ребята, которые болтались с нами в то время, отправились во Вьетнам и погибли. Где-то там, в Нью-Йорке, были протесты. Совсем рядом, в Кембридже, тоже. Я понимала единение. Прийти куда-то и быть со всеми. Чтобы соединиться с телами, речью, будущим. Да, я могла быть художником. У меня были все инструменты. Дело было не в политике. По крайней мере мне так казалось. Дело было ни в чем. Это была скука, ставшая электричеством. Музыка из машин. Я наблюдала. Смотрела по сторонам.

Мне начинало казаться, что бар – это прибежище для увечных, такая подпольная больница. Никаких вопросов. Просто отметьтесь.