Отзывы на книги автора «Дмитрий Быков»

Какое отталкивающее название у книги! Кому захочется лишний раз листать свод правил русского языка? Всегда это представлялось мне наискучнейшим занятием, а потому отметалось. Но "Орфография" Быкова не дала заскучать ни на минуту.

Уж позвольте мне пару собачьих восторгов. Книга превосходнейшая! В ней идет речь об интереснейшей и запутайнейшей эпохе мировой истории - революции 1917 года и последующих за ней событиях. Весь этот нагроможденный исторический пласт объять невозможно, а потому Быков ограничивается рассмотрением жизни Петроградской интеллигенции вскоре после октябрьского (очередного) переворота. Как исторически достоверный роман воспринимать нельзя, в немалой степени в нем присутствует авторская фантазия. Но главное передано несомненно точно - это дух и атмосфера того времени.

Поразительна погруженность в ту историческую эпоху, которую обнаруживает автор. Читателю он может поведать и о быте творческой интеллигенции, оставшейся без работы, и о мыслях, витавших в ее головах, о том, что писали газеты, какие велись споры, чего ждали, на что надеялись, что ели, пили, как спасались от холода, какие сленговые словечки употребляли, за чем коротали голодные вечера. Вы узнаете все или почти все. Но вот имя главного героя мы не знаем. Известен лишь его псевдоним, под которым печатаются его статьи в газетах - Ять.

Ять - это та самая буква из старого алфавита, ненавистная гимназистам, постоянно путавшимся в каком слове ее ставить, а в каком - нет; ять - это та самая буква, которая была упразднена после большевистской реформы русского языка в 1918 г.; и Ять - это журналист, писатель, 35 лет, к которому крепко прицепилось это прозвище. Наш герой, как и большинство его коллег по литературному цеху старой закалки, не принял Октябрьскую революцию. Ему чужда новая власть, которая так лихо и круто решает все проблемы, не брезгующая никакими методами их решения. Его страшит власть, которая не обещает ему и людям его круга ни свободы творчества, ни личной безопасности. Да и самой новой власти, власти пролетариата чужды интеллигентские разглагольствования, витиеватые речи и бесполезные споры, если они не отвечают интересам пролетариата. Все должно быть проще, понятней и служить на благо трудовому элементу. А от ненужных людей нужно избавляться. Правда это все еще впереди, а пока на дворе только 18-ый год, еще есть место для дискуссии, для надежд и для раскола в творческой среде.

Не все осуждают большевиков - некоторые предполагают возможность сотрудничества с ними. Как правило, это молодежь, проповедующая новое слово в искусстве - футуризм. Они - люди будущего, строители новой жизни, воспитатели нового человека (Ба! Да тут и Маяковский есть!). Со своими стихами и лекциями они идут в народ: на площади, заводы, в синематограф. И хотя нет никакой отдачи от внимающих стихам пролетариев, и вряд ли эти стихи могут быть понятными, футуристы не сдаются. Ведь они молоды, полны надежд и сил.
Но им противостоит старая профессура, гвардия ретроградов, не желающая сделать даже попытки, чтобы наладить диалог с властью. Они априори против нее. Они надеются, что большевики ненадолго и считают ниже своего достоинства обращать внимание на этих "мерзавцев".

А наш герой меж двух огней, - не может окончательно принять ни одну из этих сторон, потому как они обе слишком радикальные для него. В его представлении мир сложнее, многоцветней и все не так просто с большевиками: много среди них мерзавцев, но есть и хорошие люди. Он мечется между «стариками» и «молодыми», уговаривая их, вразумляя, переживая за судьбу каждого, удерживая от необдуманных поступков. Но тщетны попытки примирения враждующих творческих кланов, любой спор заканчивается эмоциональной перебранкой и еще бо’льшим усугублением раскола. И потому герой чувствует себя лишним и уже перестает ощущать Россию своей родиной, все меньше ее понимая. После "упразднения" его из алфавита он оказывается никому не нужным. Он - архаический осколок прошлого.

Особенно комична и в то же время трагична крымская история Ятя, в которой говорится о его приключениях в Гурзуфе и Ялте. Здесь и любовь, и ураганная смена политических режимов (в день по одному), и национальные противостояния, и рассказ о древней культуре альмеков (выдуманных?). А особенно среди этого мне понравилась пародия на Сталина. После нее начинаешь понимать, как этот человек смог добиться такой власти.

Если подытожить, книга потрясающая. Прекрасный язык, живые персонажи, интересная эпоха, умные мысли по ходу всего повествования. Чего еще можно пожелать?

Перед нами сборник эссе разных авторов, которых связывает одно – московское детство. Все авторы в разное время родились в Москве и, как я поняла, специально для этого проекта записали свои воспоминания о городе своего детства, а точнее – о конкретных районах, улицах, домах, которые в детстве составляли целый мир.

Так из кусочков складывается неполная карта Москвы. Дополняется она чудесными иллюстрациями – акварелями Алены Дергилевой. Пожалуй, именно иллюстрации понравились мне больше всего. На них Москва – абсолютно непарадная и очень живая. Каждый рисунок – сценка из жизни города, в которой не только красивые старинные стены или резные двери, но и яркие вывески, которые завтра сменятся другими, куда-то спешащие люди в характерных или странных нарядах, снежные сугробы, какой-то мусор, который еще не успели убрать, уличные коты, автомобили. И в каждой иллюстрации есть какая-то история, какая-то суета, кто-то торопится, кто-то просто занят своим делом – в общем, есть жизнь, очень московская жизнь.

Что же касается текста, эссе получились разными. Это непростой жанр, я думаю, сложнее обычного рассказа. Нужно рассказать о городе и о своем детстве, не опираясь на сюжет или обычную композицию рассказа, но рассказать интересно для незнакомых людей. Одни авторы с задачей хорошо справились, других читать было трудновато из-за специфического стиля, третьи и вовсе сбились на какие-то бессвязные перечисления знаменитых людей, которые жили с ними в одном доме, а также своих родственников и соседей, перемежая родню сетованиями о том, что солнце раньше было ярче. Лучшие эссе получились у тех авторов, которые отвлеклись от полуабстрактных воспоминаний и не пытались объять необъятное, а вспомнили какой-то характерный случай, ритуал, явление, соответствующее эпохе. Например, горячие бублики с маслом у Драгунского или поход с отцом в баню у Гаврилова.

Вообще у сборника есть общее настроение, внутренняя связь, и это хорошо. Но с моим мировоззрением это связующее звено как раз совсем не совпадает. Практически у всех авторов звучит мысль, что Москва уже не та, Москву уничтожают, город теряет индивидуальность, и так далее и тому подобное. Мне как раз кажется, что в последнее время Москва преображается в лучшую сторону – есть, разумеется, и минусы, причем серьезные, но в целом вот такое позитивное ощущение. И более того, мне никогда не были понятны стремления сохранить в неприкосновенности каждый дом и каждый камень, рядом с которым когда-то стоял, например, А.С. Пушкин в течение пяти минут. Город живет, меняется, обновляется, в нем должно быть место как наследию, так и наследникам. Иначе он развалится и превратится в пыль.

Сборник в целом неплохой, хоть и не все эссе я бы назвала удачными, но видимо, я не попадаю в аудиторию, которой он адресован. Мне видится скорее читатель старше меня, который не будет пытаться узнать о старой Москве, а скорее мысленно дополнит сборник собственными воспоминаниями и чувством ностальгии.

Дмитрий Быков - одно из известнейших имен в современном литературном процессе. Дмитрия Львовича можно (и это довольно легко) не любить, он может раздражать и бесить. С ним можно не соглашаться и спорить (уверена, он это только приветствует). Но я не рискую с ним спорить, потому что я и на тысячную долю не подкована в литературе, истории, политике, как Быков. Положив руку на сердце, скажу, что с творчеством Дмитрия Львовича я не знакома. Его художественных произведений я не читала (пока!), смотрела пару его передач или передач с его участием. И книга "Календарь. Разговоры о главном" попала мне в руки по совету друга, который к Быкову относится с огромным уважением.

"Разговоры о главном" за прошедший год стали моей настольной книгой. Вместе с ней я продолжаю читать Календарь-2. Споры о бесспорном , где также говорится о многих значительных датах и событиях. Эта книга действительно представляет собой календарь. Каждая глава приурочена определенной календарной дате. Они рассказывают нам о различных событиях в мире литературы, в мировой и отечественной истории, в кинематографе. Читателю дается не только литературно-историческая справка, но оценка автором описываемых событий, его размышления. Я читала эту книгу в соответствии с фактическим календарем на протяжении всего года: начала в октябре 2017 года и закончила в октябре 2018. И я думаю, что это наиболее оптимальный способ чтения данной книги. Если читать ее запоем, то все перемешается в кашу, а вот если читать 2-3 главы в неделю, то информация очень хорошо усваивается и есть возможность вместе с автором поразмышлять о прочитанном. Хотя, можно предложить и другой, еще более тщательный вариант прочтения "Календаря": параллельно читать (слушать, смотреть) также упоминаемые автором произведения (а их там целая гора!), чтобы составить свою собственную точку зрения и согласиться или отвергнуть мнение Быкова.

При чтении этой книги у меня возникло две трудности. Первая: огромное количество размышлений о политике, в которой я ориентируюсь плохо, и тонкости политических игр для меня китайская грамота. Многие главы превращались в ругательства властей, как действующих, так и минувших. Вторая: не мнеее огромное количество имен писателей и произведений, которые я не то что не читала, а даже не слышала никогда. С одной стороны, это и плюс одновременно - открыть для себя новые имена. Но в то же время получается, что ты не понимаешь, о чем читаешь, а просто принимаешь точку зрения автора. Но с Быковым это было неизбежно: по сравнению с его читательским багажом мой даже в микроскоп не видать.

Главный же плюс книги: Быков умеет заинтересовать. Все, о чем он говорил на страницах, захотелось прочитать или посмотреть. Должна заметить, что в главах, где шла речь о знакомых мне произведениях, мое мнение с Быковым совпадало полностью, а иногда он указывал мне на такие нюансы, которые открывали мне произведение по новому. Очень рада, что такие резонансы с автором случались в процессе чтения.

Можно ли действительно назвать эту книгу разговорами о главном? Несомненно! Дмитрий Быков говорит о самых важных вещах: во главе угла у него доброта, справедливость и гуманность. Эта книга - размышления об этих добродетелях, о том, что меняется в истории человечества и России, в обществе и людях, а что веками остается неизменным и незыблемым.

1973-2013 – такой период указал Дмитрий Быков в конце своей книги под названием «Квартал. Прохождение». Значит ли это, что замысел пришел автору еще в 6 лет или же это период описываемых событий в книге?

Первоначально «Квартал» воспринимается как пародия на многочисленные книги, обещающие обогащение сразу же по прочтению, с вкраплениями авторских размышлений и притч, которых, к сожалению, не так уж много. Но всё далее и далее по тексту начинаешь понимать, что пародийность - это всего лишь камуфляж, скрывающий под собой нечто намного более серьезное - авторскую исповедь. Насколько биография гуру, обещающего читателю после прохождения Квартала несметную уйму денег, соотносится с биографией самого Быкова, точно сказать может лишь сам автор. Но если судить по совпадениям фактов, озвученных в различных интервью Быкова и в этой книге (любимые фильмы, любимые животные), и по упоминаниям в «Квартале» некоторых эпизодов, которые уже встречались в ранее вышедших романах (например, рассказ об армейском топчане, встречающийся в «ЖД»), то можно сделать вывод, что доля автобиографичности здесь весьма не малая. Да и по словам самого автора:

Чтобы писать, надо жить. И вся эта деятельность, которая кому-то кажется лихорадочной, а мне вполне размеренной, проистекает именно от того, что это мой способ набираться знаний о жизни. Я не могу сочинять лабораторным способом.

Можно предположить, что Быков захотел подвести некий промежуточный итог своей жизни, закончив писать «Квартал» к 45 годам. Причем мы имеем дело не с осмыслением пройденного богатого творческого пути, а с подведением жизненных итогов самого рядового человека - когда-то родившегося, в кого-то влюблявшегося, с кем-то ругавшегося, чего-то боявшегося. И, наверное, это уникальный случай, когда писатель никак не прикрывается своими литературными заслугами, не пытается за их счет выглядеть лучше, а ставит себя на одну доску со своим читателем и ведет с ним задушевный треп "за жизнь". Да, братец, - как будто говорит автор, - вот такой я человек, вот такие у меня проблемы, наверняка такие же как и у тебя, вот таким я могу быть мерзким и жалким. Не нравится? - зато по-честному! Такой вот портрет потомкам оставляю, основу к написанию ЖЗЛ, если хотите.

Это книга самокопания, самобичевания, предлагающая и читателю вспомнить не самые лучшие моменты своей жизни, обратиться в прошлое и погрустить об упущенных возможностях, да подумать о будущем - какое оно, есть ли что-то светлое впереди? Надо сказать, что «Квартал» обладает некоторой силой нейролингвистического программирования, но только по принципу от обратного. Если, например, Веллер в "Приключениях майора Звягина" мотивирует читателя на примерах безнадежных неудачников, которые добиваются успехов, начиная вести себя правильным образом, то Быков заставляет читателя сначала почувствовать себя ничтожеством, а потом (если будет желание) – мол, дружок, сам выкарабкивайся, делай что-то, если не нравится такое положение вещей. А желание, конечно же, будет, никуда от этого не деться.

Мне нравится Дмитрий Быков. В том числе тем, что не стесняется писать и публиковать непопулярные вещи. У него есть прекрасные лирические стихи, захватывающие лекции о литературе, несколько великолепных романов, а есть и... вот, например, "Икс". Этот пойоменон вроде бы построен по всем законам классной книги - общеизвестный предмет (Тихий Дон читали очень многие), неразъяснимая тайна (авторства), мега-оригинальная версия (не скажу, какая), подробности частной жизни (Шолохова), несколько линий повествования, сходящихся в последней главе, и т.д. Но, думаю, круг читателей этой книги будет очень ограничен. Возможно, из-за излишней литературоцентричности текста. Мне понравилось, но рекомендовать не буду.

Бђло-сђрый блђдный бђс
Убђжал поспђшно в лђс.
Бђлкой по лђсу он бђгал,
Рђдькой с хрђном пообђдал
И за бђдный сђй обђд
Дал обђт не дђлать бђд.
Запоминалка на "ять"

"Орфографию" Быкова любят все. Даже те, кто Быкова недолюбливает. а орфографии вовсе терпеть не может. Да и как не полюбить, когда эта книга-шарада вобрала в себя весь Серебряный век, персонажи которого зашифрованы по типу катаевского "Алмазного венца":: любителям интеллектуальной игры удовольствие разгадывать ассоциативную тайнопись; поклонникам российской изящной словесности начала века - радость встречи с любимыми персонажами. Как не полюбить. когда сквозная для русской литературы тема лишнего человека, воплотилась здесь с жестоким изяществом в реальное упразднении буквы, которая из детского прозвища героя перетекла в его литературный псевдоним.

Как не полюбить, когда это "Щелкунчик", самая прекрасная и самая рождественская из сказок. Пусть разбитый, оплеванный и растоптанный мережковским Царством зверя, пусть безнадежно проигрывающий Мышиному королю, который здесь заматерел и дорос до крысиного, пусть Таню, здешнее воплощение Клары, увозит в Леденцовую страну (страну горьких леденцов) гусарский полковник, а сам герой вынужден отправиться в изгнание в Земли Белых медведей. Но чародей Дроссельмайер (Клингенмайер - Мастер Клинка в версии "Орфографии") всё здесь. И ненадолго соединенная ольмекская флейта издаст свой чистый низкий звук, как смутное обещание, что когда-нибудь найдется тот, кто сыграет на ней и уведет из Города всех крыс.

Это был верхний этаж, но у хорошей книги, а "Орфография" очень хороша, много уровней интерпретации. Для кого-то будет важно догадаться, что Чарнолусский - это Луначарский, Корабельников - Маяковский, а Грэм - Грин (ну право же, мило?). Другому интереснее погрузиться в атмосферу первых послереволюционных месяцев: голодно, холодно и никакой определенности в смысле будущего, но так интересно и воздух искрит атмосферным электричеством. Третий скажет, что французы, вон, ничего не дают менять в своей давно оторванной от жизни переусложненной орфографии и тем правы, а англичане, со своим несоответствием "пишется-слышится" вовсе возвели спеллинг в ранг отдельной отрасли мастерства и проводят по нему соревнования: а немцы мудрят что-то со своим эсцетом (ß) - и вот вам результат, поток беженцев затапливает их с головой. Зачем, ну зачем в русском алфавите упраздняли еры и яти? Забыли, что ли, что в начале было слово? Может быть Бог и отвернулся от этой страны потому, что в новом написании не узнает очертаний ни одного из прежних слов!

Кто-то больше запомнит как липкий ужас скручивает при появлении шафрановолицых темных, которые что-то такое делают с детьми, отчего дети перестают быть собой, становясь маленькими непостижимо жестокими звериками. Кого-то с неотвратимостью категорического императива притянет магнетизм "Живаго", над которым автор, по всегдашней нелюбви к роману, станет насмехаться, но это уже проросло в него, против воли сделало своей частью, как всякая гениальная книга делает всякого талантливого чуткого человека, имевшего неосторожность подойти слишком близко. В здешних палестинах это история безнадежной любви и вечных невстреч Ятя и Тани, которая в финале гротескно отразится в драме Ашхарумовой-Барцева. Первый круг дантова ада, где влюбленные, уносимые вихрем, тянутся друг к другу, да так и не могут сомкнуть рук. А кому-то будет до слез смешна сцена в синематографе, куда Борисоглебского отрядят читать пролетариям лекцию, а Льговский, спасая от класса-гегемона их обоих, вынужден будет изображать человека-оркестр и пляски народностей.

А я больше всего благодарна роману и Дмитрию Львовичу за Грина. Он был одной из моих священных ран с тех пор, как в девицах прочла фрагмент воспоминаний о работе на якутских алмазных приисках. Тогда пропасть между блистающим миром гриновских книг и черным безнадежным убожеством реальной жизни, сильно оцарапала душу. Такое, корочкой возьмется и вроде не трогаешь. кажется подживает, а заденешь неосторожно - кровит. Здесь он другой, свет предназначения и пути льется на него и нипочем не даст оступиться. И на нем, на самом зыбком, романтичном, неприспособленном, как на алмазном стержне, держится мир. Вращаясь в правильном, что бы ни казалось досужему наблюдателю, направлении. И за то земной поклон автору. Аудиовариант отменно начитан Юрием Заборовским, чистая интонация и превосходный темп.

Быть живым в некотором роде и значит быть в списках.

Ну конечно, обнаружить себя однажды внесенным в некий список не так страшно, как проснуться в своей постели и понять, что стал жуком. И совсем не то, что узнать о подтверждении у себя смертельно опасного диагноза. И не то, что быть арестованным по абсурдному обвинению. Список не лишает тебя человеческого облика, здоровья или свободы, но вносит в твою жизнь изрядную путаницу и серьезный дискомфорт.

Что за список? Да в том-то и дело, что непонятно, и никто толком не может тебе этого объяснить, но властные органы и силовые структуры на всякий случай ставят против твоей фамилии галочку, призывающую сотрудников быть в отношении тебя бдительнее. А бюрократы из числа непосредственного начальства предпочтут уволить по сокращению - кто тебя знает, Свиридов, что ты за птица, может шпион и вредитель? ТАМ почем зря в списки не вносят.

И начинается новая жизнь, которую вряд ли назовешь веселой и интересной. Кто-то из прежнего окружения шарахается от тебя, как от зачумленного, кто-то сочувствует, но на всякий случай сторонится, кто-то откровенно злорадствует. Постой, а может этот список не расстрельный, а наградной? Льготная очередь на получение жизненных благ? Ведь есть же лонги и шорты у разного рода премий? Непохоже, да и сам ты предпочел бы никуда не номинироваться: минуй нас, пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь.

Небесталанного сценариста Сергея Свиридова, внесли, однако, не озаботившись поинтересоваться собственным его по этому поводу мнением и теперь нужно как-то приспосабливаться к новому статусу: пытаться задействовать связи, чтобы покинуть список, одновременно с поиском товарищей по несчастью и налаживанием связей внутри сообщества, членом которого неожиданно и неприятно оказался.

Список в качестве сюжетообразующей детали кажется удобен для показа разных типажей общественного среза конкретного времени. В целом люди не меняются, но всякому времени-месту соответствуют узнаваемые, хотя несколько окарикатуренные типы: гангстер-бутлегер примета Америки времен сухого закона; буржуа-рантье - прустовской Франции, а новый русский в малиновом пиджаке - России девяностых. У "Списанных" не случайно дополнительный подзаголовок "Нулевые", здешние персонажи тесно связаны с тем десятилетием.

Лучше и ярче всего представители творческой интеллигенции: режиссер поденщик валяющий благонамеренную патриотическую муть но убежденный, что его тошнотворная продукция содействует прогрессу человечества; другой, который гонит откровенную штамповку, даже и себя не обманывая относительно ее значимости; третий, по-настоящему талантливый, но старательно прибивающий дар ежедневными строго отмеренными дозами алкоголя - надобно рассчитать так, чтобы не погасить совсем,но и не выделяться - пусть не горит, тлеет.

Представители социально чуждой автору страты бледнее и схематичнее, впрочем, Быков обладает счастливым талантом несколькими штрихами создавать удивительно живой образ (хотя бы только на тот промежуток времени, когда ты на него смотришь, но не так ли и в жизни: вещи и люди существуют лишь оказываясь в фокусе моего внимания - солипзизм в чистом виде).

Я не ждала от "Списанных" откровений, взялась отчасти как за антидот от читаной накануне книги, главным же образом потому, что очень жду третьего после "Икса" и "Июня" романа И-Трилогии - "Истребителя", релиз которого обещают в апреле. Но, таки да, Быков прекрасен. Не полемическим задором и не глобальными выводами, но умением со снайперской четкостью остановить мгновенье, в котором красота мира обрушивается на тебя почти невыносимым водопадом ощущений.

Роскошным языком, который хочется пить чайными стаканами. Замечательно смешными, хотя порой довольно злыми эпизодами взаимодействия с братьями по разуму и, вот кстати - речевыми характеристиками. С речевой окрашенностью у Быкова всегда превосходно, и в философских беседах не возникает ощущения, что автор говорит с автором же, но короткие реплики представителей класса-гегемона почти всегда именины сердца.

Болезненно точным описанием обсессивно-компульсивного синдрома, которому многие подвержены, но немногие себе в том признаются. Нежным преданным рыцарственным служением даме своего сердца. Дмитрий Львович говорил в одной из лекций, что любимая его женщина Ариадна (Аля) Эфрон. Он создал для нее мир во второй части "Июня" и здешняя Аля - это ведь тоже она. Вы ж понимаете, что герой "Списанных" не эгоистичный нарцисс Свиридов, а она, Аля проходящая по краешку этой истории.

- И что делать:
- Если бы знать.
И это было бы прекрасным финалом, если бы внезапно подошедший человек в камуфляже не сказал им осипшим, но бодрым голосом:
- Расходитесь, нечего тут.

Понятие "роман-буриме" требует некоторого пояснения. В детстве большинство из нас играло в такую штуку, когда собиралась компания из нескольких человек, брался листок бумаги и первый рисовал голову какого-то существа, не обязательно человека, после чего край листа заворачивался, второй рисовал шею и верхнюю часть тела, третий нижнюю, четвертый ноги, после рулончик разворачивался к общей радости, потому что, получившийся тяни-толкай бывал очень смешным.

Когда стали постарше и выучились грамоте, писали послание коллективного разума, только в этом случае новая строчка отвечала на один из вопросов стандартного списка: Кто? С кем? Когда? Где? Что делали? Чем все закончилось? В результате могло получиться что-нибудь, вроде: "Василий Иваныч и Пятачок в шесть часов вечера после войны на городской помойке грабили банк и сдали в закрома Родины шесть центнеров с гектара". Такая бестолковая дребедень, но все веселились.

Роман-буриме строится примерно по тем же принципам, с той разницей, что каждый из участников, продолжающих повествование, знает список персонажей и содержание предыдущих глав. На заре коллективизма попытка сделать подобное в русской литературе уже была, роман "Большие пожары" собрал под одной обложкой двадцать пять видных литераторов, включая Грина, Бабеля, Новикова-Прибоя, Алексея Толстого, Зощенко, Леонида Леонова. О степени успешности можно судить хотя бы по по тому, что в коллективной памяти он не сохранился, несмотря на увлекательный сюжет с мистикой, конспирологией и фантастикой.

Мой читательский опыт включает знакомство с еще одним подобного рода примером коллективного творчества, хотя с меньшим числом участников. Роман "Рубеж", в создании которого на рубеже веков поучаствовали пять авторов: Олди, Дяченко, Валентинов - автономно, хотя два из трех участников в соавторстве, писавших тогда прекрасные книги. Но собравшись вместе, такой лабуды наваляли, после которой я их и по отдельности перестала читать.

"Война и мир в отдельно взятой школе" скорее не слом традиции коллективного письма, а закономерное продолжение. В очередной раз подтверждающее, что служение муз не терпит не только суеты, но и толпы. Носители яркой творческой индивидуальности, собравшись вместе, как ни печально, именно толпой становятся, а дар каждого, вместо приумножения, словно бы дробится и мельчает.

Сюжет прост: языковой гимназии и прилегающим к ней домам в хорошем старом районе Москвы грозит слом, с тем, чтобы выстроить на этом месте огромный торгово-развлекательный комплекс. Жителей, соответственно, расселят по окраинам, детей распределят по новым школам. С чем категорически не согласна инициативная группа десятиклассников, которые не хотят, чтобы была порушена их светлая дружба. Типа, компания распадется.

Оставим на совести соавторов явную фабульную и мотивационную хлипкость, мы как-бы понимаем, что цель здесь не рассказать внятную историю, а собрать вместе хороших талантливых людей и устроить междусобойчик, вроде капустника. Хотя такое допущение, согласитесь, переводит происходящее в условную песочницу, где взрослые дяди и тети лепят среди кошачьих какашек куличики: Мам, смотри, как у меня получилось!

Однако для невнятных целей и надобностей (не иначе, чтобы углубить школьную тематику) за основу как-бы взят толстовский "Война и мир". "Как-бы" - потому что единственное, что связывает получившуюся фантасмагорию с бессмертным романом, это имена персонажей, измененные, но узнаваемые. И может быть, еще обыкновение героев то и дело переходить с русского на иностранный (не забыли, гимназия языковая?)

В целом получилась изрядная белиберда, хотя отдельные фрагменты очень хороши. Внятный и логичный эпизод "Двенашка" Григория Служителя, интересный "Платон" Александра Григоренко, уморительно смешной "Не пей вина, Гертруда" Ильгара Сафата, жуткие "Волнушки" Дарьи Бобылевой. "Под дачным абажуром" Владимира Березина прямо-таки с философским подтекстом и совершенная феерия "За миллиард воль до конца света" от Николая Караева.

В то время, как главы от тех писателей, которых давно и нежно люблю, к чтению кого приступала, предвкушая пароксизм читательского счастья, совершенно не впечатлили. Все-таки наверно в одну повозку впрячь не можно. То есть, можно, но до Казани это колесо не доедет, даже и до Москвы не доедет.

Надо было бы прочесть "Орфографию" и перестать себя насиловать, но про эту книгу мне тоже сказали - хорошая она и вообще верная. Ну, думаю, раз хорошая и верная - надо читать. Читать решительно надо - если хочешь себе пропороть что-нибудь, забиться в угол и там завыть. Потому что правда - она, видимо, вся такая; вероятность таких исходов - на 146% выше, чем каких-либо других. Это в "Орфографии" все было такое щемящее - как антоновские яблоки в чае, когда ты сидишь на даче, печку начинаешь топить заблаговременно, читаешь толстый томик и все так грустно, но не безысходно, потому что хотя бы красиво.
В "Оправдании" утеряно это "хотя бы красиво", там вообще все утеряно, кроме правды о том, как оно часто бывает. Почти всегда бывает, как эта вся жизнь либо делится на невнятную кашу, которую учишься проталкивать в пищевод, а потом ничего другого и не можешь уже проглотить, потому что жевать разучился и подавишься наверняка, либо ты себя терзаешь ежедневно, но зато полно живешь - а по-другому никак, не предусмотрено ни самой Россией, ни русским духоустройством.
Какое счастье, какая гармония, какие дачи и томики, уберите все это мещанство, либо Чистое, либо Москва со своими "йийичками" - и все мерзко по-своему, и видишь себя тут и там и не знаешь, что гаже.

Кто еще может провести параллель между Маугли и Мцыри, между Карлсоном и Демоном, между Чиполлино и Уленшпигелем, как не Дмитрий Быков? За то и люблю его лекции о литературе, что после них начинаешь по-другому смотреть на давно прочитанные и любимые произведения.

У меня уже были отзывы о русской и советской литературе, сегодня - самая интересная для меня часть - литература иностранная. И здесь, скажу сразу, мне было мало информации. Хотелось еще авторов, еще фактов, еще произведений и их нетривиального анализа.

Я не могла оторваться от глав про Агату Кристи, Артура Конан Дойля, Астрид Линдгрен, Оскара Уайльда, Туве Янссон. Все мои горячо любимые писатели! Быков, кстати, раскрывает секрет, почему детективы Кристи быстро забываются. Не знаю, как вы, а я точно их каждый раз перечитываю как в первый )))

Если вы любите читать о литературе, то вот этот трехтомник его лекций - просто мастхэв в вашей библиотеке. После каждого тома мне хотелось бежать и читать или перечитывать те произведения, о которых он пишет, чтобы взглянуть на них уже совсем иначе.

Давайте покидаю вам любопытных фактов:
*Герберт Уэллс в 70 лет увел любовницу у Горького
*Маяковский ненавидел толстых людей
*Нонконформист Незнайка - это советский хоббит
*Марк Твен дружил с Николой Теслой
*В царской семье Романовых вслух читали "Собаку Баскервилей"
*Шекспир был признан несуществующим именно потому, что колоссально опередил свое время, а проблематика его пьес была его современникам в лучшем случае непонятна.