Отзывы на книги автора «Антония Сьюзен Байетт»

После "Обладать", романа, который стал удивительным и прекрасным открытием прошлого года, "Дева в саду" настолько меня разочаровала, что мне не хватает слов (иронично, так как в рецензии на "Обладать" я писала об этом же, только в другом срезе).

Роман – начало монументальной семейной саги. На дворе 1953 год – год коронации Елизаветы II. Читатель отправляется в Йоркшир, где знакомится с семейством Поттеров. Билл, глава семейства, педагог и маленький домашний тиран; его жена Уинифред, чья жизнь во многом сводится к попытке быть буфером между темпераментным мужем и детьми; Маркус, самый младший, юный математический гений; старшая дочь Стефани, вслед за отцом выбравшая стезю преподавания; младшая Фредерика, девушка своенравная и тонко чувствующая, влюбляющаяся в школьного преподавателя Александра Уиддерберна, который ставит пьесу о правлении Елизаветы I. Каждый из героев осенен своей драмой, своим поиском некоей истины и своего места в мире.

Психологическая проработка персонажей исполнена Байетт с тщанием, вызывающим уважение. Но во время чтения я не почувствовала никаких положительных эмоций. Да, это все то же интеллектуальное письмо, которое потребует от вас глубокой и напряженной мысли. Огромный литературный, мифологический и исторический пласт аллюзий и реминисценций. Но если в "Обладать" подобное подогревало интерес и работало на погружение в текст, то здесь утомляло меня своим снобизмом и избыточностью. Страшная скука одолевала меня во время чтения. Неспешность повествования только усугубила мое недовольство. Кощунственно хочется заявить: будь эта книга короче раза в два, историю это бы не испортило (а может, наоборот). С трудом продираясь через текст, по большей части испытала облегчение, наконец закрыв книгу. Если бы мое знакомство с Байетт началось с "Девы в саду", я бы больше никогда к ее книгам не прикоснулась. Байетт читать еще попробую, но на "Квартете Фредерики" ставлю крест.

"Ангелы и насекомые" - это две повести, которые не просто упакованы в одну обложку, но и тонко взаимосвязаны. Если читать, то обе.

Первая повесть называется «Морфо Евгения», в ней проводится хорошо читаемая параллель между устройством муравейника и фамильным домом, в котором живёт большое семейство. При этом делается акцент на образе муравьиной царицы – временами читать бывает мерзковато, причём, не те эпизоды, где расписывается жизнь насекомых, а именно человеческая. Но Байетт – автор в высшей степени постмодернистский, и поэтому финал повести и развязка сюжета вполне утешают. За вторую повесть берёшься на подъёме.

Вторая повесть называется «Ангел супружества», и в ней довольно подробно поднимается тема, скажем так, развитого спиритизма – то есть,невероятной популярности призыва духов в конце XIX века. Честно говоря, не припомню другого произведения, где бы эта тема так детально и исторически достоверно развёртывалась – разве что роман той же Байетт "Обладать"

Тот самый случай, когда оценка нейтральная, а на деле тебя разрывает между «это изумительно» и «это ужасно».

Попробую как-то разложить свои ощущения на составляющие.

+ Антония Байетт дотошна. Детали, детали, детали. Мелочи, подробности. Это прекрасно, когда текст тебе нравится: полное погружение, картинка как в кино перед глазами, все дела.
- Ничего не происходит! Вот парадокс, описывается жизнь (взросление, старение) доброго десятка человек подробно и еще стольких же – менее подробно, и тем не менее, ощущение, что ничего не происходит, остается. Особенно мучительно идет книга первые страниц триста: все ждешь и ждешь, пока автор «раскачается» и повествование наконец начнется… а оно не начнется. Это вот и есть повествование.
- Антония Байетт дотошна. Да, это и плюс, и огромный минус: когда тебе неинтересно, читать про каждую складочку на одежде и каждое движение бровью утомительно. Две недели. Я читала эту книгу две недели, даже немного больше. По-моему, у меня «Улисс» в свое время и то бодрее шел.
+ Сказки Олив. Они невероятно прекрасные. Вот уж где любовь автора к деталям точно идет впрок. Тексты, в которых сказочные мотивы и авторский слог сочетаются в идеальной пропорции. За целый сборник таких сказок я бы дорого заплатила, лишь бы он был потолще, потолще.
- Очень много персонажей. В Википедии написано, что Байетт в процессе работы над романом сделала таблицу в Exel со всеми персонажами и их возрастом, чтобы не запутаться, кто там кому брат и сват. Если уж сам автор в них путается, то мне, читателю с дыркой в памяти, каково? И дело даже не в том, что их много – из-за этого обилия народа и внимания к каждому из них персонажи показаны слишком поверхностно. Нет, не то слово – отрывисто. Вот мы знакомимся с Дороти, допустим; погружаемся в ее переживания, в какой-то внутренний конфликт, сближаемся с ней… И все, до свидания, Дороти, очередь поджимает. Теперь мы увидим ее только через пару лет, уже с другими мыслями и проблемами, а как она прожила те, первые – уже, вроде как, неважно. Увы, не нравится мне такой подход. Я бы лучше прожила с Дороти каждый чих, чем по чуть-чуть про каждого из пары десятков.
+ Мне очень понравились Олив, Дороти и Том. В принципе, настолько, что ради них стоило всю книгу читать.
+ Мне понравилась все та же дотошность, с которой автор описывает бытовые подробности: например, работу горшечника, кукольное представление или бал со всеми приготовлениями, пошивом платьев и прическами.
- Что ж они все такие озабоченные-то. Кто гей, кто детей своих лапает, кто похабные горшки в виде голых баб лепит. И не надо мне говорить «это же жизнь» - нет, когда все практически поголовно до такой степени концентрируются на сексе, это не жизнь, а буйство гормонов в одной отдельном писательском организме. И кстати, не оставляет ощущение, что секс в мире «Детской книги» - нечто противоестественное, плохое. Даже в редких случаях, когда речь идет о нормальном сексе, не извращенных пожеланиях и действиях – все равно остается ощущение, что персонажи воюют со своими телами и проигрывают битву. Как-то мне оно не близко.
- Исторические вставки. Ну, это я просто не люблю до зубовного скрежета. Еще с детства – учебник по, допустим, биологии могла читать чуть ли не для удовольствия, а историю с трудом одолевала и забывала прочитанное моментально.
- Книга ничем не начинается и ничем не заканчивается. Я понимаю, что у Байетт наверняка были причины описать вот именно этот кусок из жизни семьи Уэллвуд, их друзей и соседей, не больше и не меньше. Но я, честно, не уловила, в чем они заключаются.

Как итог – чувствуется, что Антония Байетт заслуженно получила все свои многочисленные литературные премии и награды. Но в то же время абсолютно не моя книга, к сожалению. Попробую теперь осилить всеми любимый роман «Обладать».

Дальше...

Да, и для души

Руки нырнули под воду и на краткий миг нашли ту часть тела, которую Филип мысленно называл «свистком».

Девочка знала где-то на глубине – хоть и не смогла бы это высказать – что взрослые живут в страхе неотвратимой беды. Весь привычный им мир стоял на краю гибели.

"Рагнарёк" -  история крушения мира, увиденная глазами  маленькой девочки, которая отправляется с мамой в эвакуацию, пока отец воюет. Малышка рано научилась читать и любимым ее чтением становятся подаренные мамой "Асгард и боги". Книга написана немцем Вильгельмом Вегнером и тут кроется загадка: значит есть еще другие немцы, кроме тех, которые сбрасывают на них по ночам бомбы?  Хорошие, умные немцы?

  Скандинавская мифология не самый благодарный материал для творческого переосмысления, сильно проигрывает греческой в драматизме, ясности, эмоциональности. Может потому попытки работы с этим материалом чаще являют плачевный результат. Сделать на его основе  по-настоящему интересную историю не удалось ни Нилу Гейману со "Скандинавскими богами", ни Джоанн Харрис с "Евангелием от Локи". Жьеневьева Горничек с "Сердцем ведьмы" продвинулась дальше, не в последнюю очередь за счет активного подключения фем-повестки.

Кавалерственная дама Антония Байетт не исключение. То есть, если сравнивать пересказ скандинавских мифов в ее исполнении с "Детской книгой", "Обладать" или  двумя томами  "Квартета Фредерики", что я успела прочитать.  Но скандинавское миропонимание, с его мировым древом Иггдрасиль в основе всего, в отличие, скажем, от библейского "в начале было Слово" или греческого с изначальным хаосом - наложило отпечаток на ее творчество. Стройность, всеохватность и связанность всех элементов у Байетт оттуда.

"Рагнарек", при достаточно небольшом объеме, охватывает всю историю мира: от момента создания до окончательного разрушения. Историю, переосмысление которой маленькой девочкой, откорректировано опытом и мастерством зрелого прозаика. Память писательницы восстанавливает, одну за другой,  подробности мифов и то, как они воспринимались тогда, во время войны, когда казалось, что мир вот-вот рухнет, а отец уже никогда не вернется.

Когда все закончилось наилучшим из возможных образом и жизнь вернулась в мирное русло, оказалось, что мир уже не будет прежним. Но это другая история. Главное - то, что воспринимается как конец света,  чаще всего оказывается концом какой-то из его частей. Стоит напоминать себе об этом.

Когда началась Вторая мировая война, лирической героине Байетт, как и ей самой, было 3 года, и из крупного города девочку увезли в "зелёный рай английской провинции." Там было безопаснее, там было лучше с продуктами. Девочка ходила в школу с ранцем, к которому был подвешен противогаз, не веря посещала церковь, делала уроки, читала книги. Одной из них, сборнику скандинавских мифов, и посвящён этот роман.

В историях об Асгарде, в ярости северных богов и их столкновениях детский разум вдруг находит столь нужную ему опору в беде и неопределённости, в горечи и отчаянии. Именно "грандиозный миф, где погибают сами всесильные боги" оказывается невероятно созвучен настроению девочки. Она противопоставляет реальной войне свой собственный миф, в котором смешаны истории мира, рождённого из мрака и погрузившегося во мрак, и мир за окном, завешенном светомаскировкой.

Христианский бог наказывал грешников, а «хороших» мертвецов возносил на небо. Боги Асгарда были наказаны за то, что их мир и сами они были плохи. Недостаточно умны, недостаточно добры. Девочка думала о дикой охоте – на детских площадках, где все наваливаются на одного, в небе, где гудят бомбардировщики. Ей нравилось думать, что боги плохи и мир плох. Что миф вечен и все герои знают свою судьбу.

Байетт сообщает в послесловии, что писала эту книгу, опираясь на то, какими ей в детстве виделись миф и мир. Она вообще так старательно поясняет все вложенные ей смыслы "Рагнарёка", что почти не оставляет пространства для манёвра. А я, надо признаться, эгоистичная читательница, и считаю, что после того, как писатель поставил последнюю точку в своём творении, оно уже ему не принадлежит. Оно начинает жить самостоятельной жизнью, наполняясь теми смыслами и домыслами, которые в него вложат при чтении. Не стоило Байетт раскрывать всю подоплёку, я хочу думать сама. Достаточно того, что писательница, пусть и не сразу, но сумела заинтересовать скандинавскими мифами читателя, чьё сердце отдано своенравным греческим богам. К слову, о греческих богах. Зацепившись за созвучие Хель, обители мёртвых и богини мёртвых, и английского hell (ад), я выяснила, что эти слова действительно родственны друг другу через прагерманское haljō – загробный мир, откуда также произошло и переводное греческое Háidēs (Аид).

Вавилонская башня – одна из самых насыщенных культурных метафор, поэтому и от книги с таким названием ожидалось многого. Начав читать, я провела некий мысленный экватор в событиях, происходящих с героями, и порадовалась, что книги «квартета» не похожи друга друга и не образуют долго длящихся причинно-следственных цепочек, тем более, что первая и вторая были написаны аж в 1974 и 1985 годах. Время шло, мир обновлялся, люди менялись, а истории, придуманные А.Байетт, все это отражали, сопровождали и предлагали обдумать не просто в разных ментальных контекстах, а в тех, которые казались значимыми ей самой.

Третий, самый толстый, том, мне понравился намного меньше предыдущих. На мой взгляд, он уступал по смысловой нагруженности и психологическому содержанию первым двум, но брал свое актуальностью тем, волнующих Лондон и саму А.Байетт начала 70-х, когда молодые люди в поисках собственной новой идентичности демонстративно порывали с традиционными устоями своей среды и устремлялись в коммуникацию, творчество, свободу и самоактуализацию. Вот и Фредерика из провинциальной йоркширской умницы-школьницы и эмансипированной кембриджской студентки ненадолго превращается в супругу херефордширского бизнесмена, а потом вместе с сыном сбегает в богемный Лондон, где всё смешивается в мощном культурном потоке: люди, языки, искусства, книги, пороки и, конечно же, возможности. Ждалось какого-то интеллектуального пиршества, но у А.Байетт на Фредерику были другие планы: перед нами расстилалось многостраничное поле двух параллельно движущихся сюжетов – по-постмодернистски трудного развода Фредерики и странного (по-инквизиторски на свой лад) суда над книгой Джуда, - окаймленное, как всегда, интеллектуальными разговорами, слезами и рефлексиями.

Фредерика не была мне симпатична в первых двух книгах, не сумела понравиться и здесь, хотя черты поколения английских шестидесятников она, безусловно, в себе отразила. На протяжении всех книг мне казалось, что с ней изначально что-то было не так, и это что-то так и не выстроилось в устойчивую самость и не преодолело собственную незрелость. Возможно, все мы такие, и таков и был замысел А.Байетт, но мне она все время казалась эгоцентричной, инфантильной, личностно неглубокой и даже не особенно одаренной в чем-либо. Возможно, все впереди, в четвертом томе, но сопереживать ее проблемам здесь мне, к сожалению, не удалось. Я не была на стороне Найджела, но и сочувствовать Фредерике в ее метаниях мне совершенно не хотелось, но главное – в этом своем статусе она перестала мне казаться интересной, а ее слово «свобода» перестало быть сладким.

Читая, я пыталась обнаружить в Фредерике черты личности самой А.Байетт, но если они там и были, я их не разглядела: схожие биографические факты – да, общность судьбы – нет. Зато мне казалось, что многие вещи А.Байетт удалось эмоционально отреагировать в своей героине («фантазии удерживают нас от поступков»!), выразить в словах то, что, может, не решилась бы воплотить в реальных действиях.

Теперь жду «Насвистывающую женщину». Или все-таки «свистящую»? Вот и узнаю.

P.S. А «Балабонская башня» мне совершенно не понравилась, пусть даже она под завязку набита архетипами, аналогиями, аллюзиями и пародиями на пороки современного мира.

Morte eugenia

Диалог в музее перед картиной тропической бабочки.

-Cмотри Andronicus, кажется, кто-то повесил картину из зала прерафаэлитов и символистов, в зал с современным искусством.
-Нет, ты ошибаешься, дорогой Abacus, картина эта датируется 1991 годом.
-Но как же так? Ведь точно такие же картины мы видели в залах посвященным викторианской живописи?
-Разве тебе не знаком термин стилизация?
-Конечно, знакомо, но до чего же странно эта картина смотрится с остальными.
-Зато посмотри, какие сочные краски и как точно художник умеет подражать художникам прошлой эпохи.
-Вот ты и сам говоришь, что это только подражание, а не искусство и место этой картины в музее изящных подделок.
-Просто ты еще не знаешь про игру.
-Какую игру?
-Игру под названием постмодерн. Игру без всяких правил. Игру, где например, если захочешь, можно написать аллегорическую викторианскую повесть наполненную схоластической философией с экскурсами в энтомологию и греческую мифологию, а финал сделать наполненным горькой иронией от того что судьба героя будет лучшим доказательством тех убеждений которые он так ревностно отстаивал, но принесет ли это ему счастье, это большой вопрос.
-А ты случайно говоришь не о той повести, где читателю через страницу напоминаю про общественное насекомое и еще есть вставка с переделанной историей Цирцеи из одиссеи?
-Не важно.
-Потому как если ты все же говорил об этой повести, то какой смысл играть в шарады и лабиринты, если тебе едва загадав загадку, тут же дают ответ, словно ты неразумное дитя? Это уже игра в игру.
-Вот кажется ты начинаешь понимать.Если интересно, можешь даже послушать кумушек Азъ и Гюзъ они намного лучше меня расскажут об этой игре. Азъ даже переводила на русский одного из гроссмейстеров этой игры. Забыл фамилию, что-то связанное с французской кухней и пирогами.
-Но тогда в чем смысл, если в итоге ты получаешь только имитацию? Когда прекрасно осознаешь, что автор может лучше, и что самое главное автор тоже знает, что ты знаешь. К чему все эти игры в поддавки?
-Просто так, без всякого смысла, только для чистого наслаждение от наблюдения за тем как талантливо можно жонглировать жанрами и стилями.
-Кажется я понял. Да здравствует Изысканное ничто!
- Vivat Morte eugenia!

Постспиритизм

-Смотри Abacus, в этом зале проходит современный перформанс с вызовом духов
-Давайте понаблюдаем
-Как же жутко и зябко здесь
-А это точно шоу с вызовом духов?
-Возможно это лекция об Эммануиле Сведенборге?
-Нет, все же это вечер чтения поэзии озерной школы
-Стол! он вертится! это духи!
-Что они шепчут? Я никак не разберу?
-Они не шепчут они. Они поют песни из девяностых
-Да теперь слышу: Люби меня люби!
-Ого, а сейчас голубая луна!
-А кто испортил воздух?
-Наверное, тот уродливый мопс, ну не ворон же, в конце концов?
-Как ты думаешь, зачем они здесь?
-Понятия не имею
-Очень странное шоу
-Согласен
-Так зачем все это было?
-Ну, наверное, показать всю тщетность любви к мертвому и прошедшему. Что нужно уметь отпускать. Что любовь к живому и телесному всегда во много раз лучше и сильней любви к искусственному и надуманному.
-Ясно, а причем же тогда пост, если тут такое явное моралите?
-А для кого были все эти украшательства, мистика, философия, мопс и ворон, шорохи, скрипы, месмерические пасы руками?
-Очень странное шоу
-Очень странный век
-Постмодернизм
-Постпиритизм.

Непонятно на какую аудиторию рассчитана эта книга. Для детей как бы, наверное, и нет - есть сцены со всякими соитиями; для взрослых - как-то и маловато этих соитий. Шучу, для взрослой аудитории дело не в соитиях, а в том, что скандинавские мифы поданы упрощено, почти схематически, зато много внимания уделено живности - червячкам, бабочкам, гусеницам, улиткам... и еще многим, перечисления идут страницами, я два раза засыпала. Да, книга детская, но несколько сцен - не очень.

Предполагала, судя по аннотации, что будет побольше жизни девочки во время войны, но этого почти нет - так, пару строк. Подбешивало, что Байетт свою героиню называет не иначе, как "тоненькая девочка". Тоненькая девочка прочла, тоненькая девочка поняла, тоненькая девочка шла с рюкзаком по полю, а к рюкзаку был прикреплен противогаз...

Тем не менее благодарна писательнице, что еще раз столкнула с любимыми мною скандинавскими мифами. Любопытно мнение (и Байетт его разделяет), что возрождение после Рагнарёка - это поздние веяния христианства. Сумерки же Богов должны закончиться бесконечной черной гладью. И больше ничего.

Но по другую сторону двери был сияюще-черный мир, в котором она так долго жила. Мировой ясень и радужный мост, что казались вечными, а погибли в единый миг. Волк с щетинистым загривком, змея в короне из мясистых отростков, огненный улыбающийся Локи с его сетью, корабль из ногтей мертвецов, Фимбульветр и Суртово пламя. И в конце всего – черная безликая гладь под черным безликим небом

Произведение было неплохим, слог у автора самобытный, красочный, хотя, иногда, она очень далеко отходила от смысла повествования и уходила в описание мелких деталей, которые окружали героев. Сравнение цветов или леса с мифологическими персонажами это интересно, но порой, потом с трудом вспоминалось - а к чему было это отступление?

В данном произведении многие не понимали друг друга. Такое вот непонимание, с особым давлением, и испытывает главная героиня, Фредерика, от мужа. Для нее он тиран, который губит в ней творческую личность, а сам супруг считает, естественно, себя более умным, а жену легкомысленной.

Фредерика убегает с сыном в Лондон, где погружается в общество интеллектуалов, в нечто богемное, среди этих свободных людей, появляется идея о создании подобного общества, так сказать, проекта. Но эта затея, как и Вавилонская башня, обречена на провал, ибо там, где начинается свободна одного человека, она заканчивается у другого. Проще говоря, что приемлемо для группки вольных художников, которые чаще люди не семейные, то в принципе не подходит для юриста-традиционалиста, который видит в этом лишь разврат.

Главная героиня снова оказывается в гуще событий, где непонимание уже грозит чем-то большим, чем ссоры с супругом.

Я читала данную книгу вне знакомства с предыдущими томами, но для меня это вышел отдельный роман про определенную ситуацию и эпоху. Было неплохо, хотя возможно, если бы я читала книги по порядку, то больше смогла понять некие мотивы персонажей. Слог автора довольно специфичен и тут надо либо пристроиться к нему, либо не читать.

В целом, произведение больше увлекало, хотя порой казалось, что оно буксует на месте, определенно, стоит читать, хотя бы ради знакомство со слогом автора.

Скандинавские боги живут, пируют, сражаются и идут к своей неизбежной гибели в последний день мира. Маленькая девочка слушает далёкий гром войны, живёт с чувством, что больше не увидит отца, и пытается осознать новый мир вокруг. Это тоже похоже на конец света... но за концом будет и новое начало.

При всей простоте - это довольно красивая вариация на тему скандинавских мифов. Сперва Байетт просто пересказывает их с минимальными изменениями, красиво, тонко и поэтично, потом же уходит всё глубже в воображение, в одушевление богов и придание им большей человечности. И всё это сплетается с жизнью маленькой девочки, в которой легко угадывается сама Байетт - ощущающей войну как свой личный конец мира, крещённой в католичество, но не верящей в этого бога.

Помимо основной темы это словно и о праве выбирать по себе. О том, что человек верит не в то, во что его пихнули, не спросив его о том мнения, а в то, что по-настоящему отзывается в нём. В Антонии ничто не отзывалось на церковь, как она ни пыталась проникнуться сусальным Иисусом в окружении внимающих зверюшек, как ни казалось ей невежливым не верить доброму викарию. Её мир был полон жестоких богов, перекликающихся с её жизнью - и человек имеет на то право. Хотя и в них она, конечно, не верит абсолютно, как в людей - лишь как в более близкие ей образы.

Самое интересное - я бы и не сказал, что это интерпретация мифов, они просто обрастают плотью в воображении Байетт, но остаются прежними. Это соединение их с реальностью маленькой читательницы, сплетение с мотивами войны, додумывание и наполнение новыми деталями. Вообще зарифмовка Рагнарёка с войной - отличная идея. Именно на конец мира она и похожа. Но после конца будет новая жизнь...