Отзывы на книги автора «Андрей Платонов»

Мы здесь все “пляшем”, “танцуем”, пишем рецки, истории со знанием дела. А в этот момент очередное животное страдает и гибнет ради вскармливания наших литературных амбиций. Давайте приостановим песни и пляски, закроем страницы книг и почтим коров, кур и свиней минутой молчания.

Средняя Азия 30-х годов. В ущелье, привязанные друг к другу, идут девять девушек пленниц. Вечер молится. Свет от взошедшей луны, грустно перебирает тёмный блеск их склонённых головок, словно чётки. Одна маленькая женщина, 14-тняя персиянка Заррин-Тадж, идёт позади всех без верёвки.
Из родной Персии, ещё слышится запах цветов и песня птицы, словно бы грустно поют сами цветы, что-то оплакивая.
Посреди ущелья - чудо : камни парят меж небом и землёй. Притяжения больше нет. Они свободны... Нет, это просто река омывала корни древней чинары, и она обнимала, вбирала в себя то, что должно было её погубить, и поднимала к звёздам. Вот так и я - думает Заррин,- обнимаю и поднимаю к звёздам от бреда земли, своё сердце, своё горе, ребёнка под сердцем.
Достоевский боялся описывать насилие над детьми, но передавал живую боль их судьбы, отражённой в судьбах других героев. Платонов не боится описывать это насилие, но делает это так... чутко, словно бы вечно-юная душа, чувствует на себе живой и тёмный вес тела : они одно мучительное целое. Природа смотрит на это печальным взором лошади, тихих звёзд... Заррин лежит, склонив головку к востоку, пропускает сквозь пальцы песок... И вроде бы просто перебирает холодный песок, но сколько горячего, немого горя в этой фокусировки души на подробностях жизни!
Словно бы душа зарывается в эти подробности, забывается в них, чувствует себя песком, ветром, ночью : Заррин-Тадж уже нет. Делайте с ней что хотите : её уже нет! Она уже так далека от земли, от бледного, крестом простёртого на этой земле тела и тёмного человека, жуткой тенью навалившегося на это тело. Она смотрит на это холодным взором души, покинувшей тело.
Есть понятие "молоко скорби", когда ребёнок впитывает с молоком матери всю тёмную муку горя причинённого матери, впитывает ту самую страшную ночь, те самые страшные звёзды. Да и сам ребёнок в ребёнке, чувствовал тогда эту ночь, эти звёзды...
Такыр - это "горячая Арктика". Высохший Стикс, его горячее, в паутинках трещинок, дно, где мечутся неприкаянными душами - животные, люди. Здесь женщины ведут призрачную, поруганную жизнь.
В этом аду на земле, Заррин стала забывать себя среди рабского труда и бессмыслия судьбы. Бывало, она ложилась посреди Такыра, глядела на грустное небо, на ветер, и думала : вот и всё. И так будет всегда...
Но родилась Джумаль ( изумительный символизм имён-фамилий в рассказе), словно бы душа, покинула умирающее тело. В аду, мотыльком засверкало нечто живое, что впитало с молоком матери не только скорбь, но и память о цветах Хорасана и птицах, как о рае земном.
Девочка-душа росла, грустно повторяя судьбу многих рабынь, не замечая того, что превращалась в прекрасную девушку. Без ласки и воды в этом аду, желая чистоты и тепла, она поднималась на возвышенность, сбрасывала, словно ветхую листву, свою одежду, поднимала к небу веточки рук, и тихо стояла, подставляя свою обнажённую душу и тело, солнцу и ветру.
Жизнь её убивала. И как часто это бывает у Платонова, новую жизнь ей подарила смерть, которую она обняла.
Был некий странник, австриец, работавший когда-то оптиком, но бежавший во время войны, в эту пустыню, где его мучили миражи одиночеств и ада.
Платонову однажды сказали, что на его произведения нужно писать не рецензии, а исследования ( в этом смысле, в закоулочках текста и сомволизма Платонова, так же интересно блуждать, и даже заблудиться, как и в тихих закоулочках текста Набокова). Посему, умолкаю, оставляя дочку Заррин на заре её жизни, с раем в горячем сердце, который она желала бережно пересадить на пустынное место, возделав ад и смерть, дабы и из них проросла жизнь, и на земле не было бы больше насилия, рабства и безумия одиночества.

В чём тайна детства? В ребёнке множество душ - он их легко вырывает воображением, и живёт один, но как с товарищами. Взрослый же одинок. А ребёнок легко и воробьём живет, и былинкой

Андрей Платонов.

У Эдгара По есть грустная баллада "Улялюм" ( свет скорби) : человек, в какой-то печальной осени мира, блуждает по полям со своею душой, от смутного горя глядя странным, неузнавающим взором на мир.
Через 90 лет после создания этой баллады, другой мрачный гений, Андрей Платонов, и в том же возрасте что и По ( 38 лет), написал грустный и странный рассказ "Уля", странный даже среди других его странных рассказов, смутно повествующий не столько о странном ребёнке, брошенном матерью, сколько о сиротливой душе человеческой, брошенной матерью-природой; рассказ, повествующий о мрачной тайне гения и любви, смотрящих на этот безумный мир широко раскрытым сердцем, словно потерявшийся ребёнок.
В некоторой мере, этот рассказ - тайная исповедь музы и гения Платонова.
Какой-нибудь Стивен Кинг, из этого рассказа создал бы жутковатый роман. Эдвард Мунк мог написать по его мотивам кошмарную картину, с кричащими синевой глазами ребёнка среди человечества. А Сталкеру, приснился бы странный, славный сон...
Странную девочку нашли в глухой деревеньке возле почти библейского колодца. В её больших и печальных глазах, в их голубой глубине, люди видели самое главное, любимое на свете. Видели правду о себе и мире. Но девочка моргала, и люди не успевали разглядеть себя и мир.
Но были те, кто склонялся над глазами ребёнка, словно над зачарованными цветами, и зачаровывался сам, и смотрел, смотрел... пока не видел свою душу, подлинный лик своей души, похожий на лики ада. Иные сходили с ума. Иные - уходили от людей, и их больше не видел никто.
Тургенев, в одном из стихотворений в прозе, пишет о том, что Христос похож на всех людей сразу.
Глаза девочки не имели своего цвета, своей души, но были похожи на глаза всех людей, в разное время переливаясь то карим блеском, то синим, то тёмным, если она смотрела на что-то злое.
Но странно : правда человека и мира отражалась в её глазах, но сама она не видела этого, и ей казалось всё наоборот, словно в опрокинутом изображении на хрусталике глаза.
Для неё словно бы мир сошёл с ума, и даже бабочка могла преобразиться в нечто кошмарное, а другом по мечтам, мог стать крупный ворон.
Девочка забивалась в самое тёмное место, где не было видно ни мира, ни себя, и сердечко дышало, ширилось зрачком, отражая неведомый и чёрный мир.
Чёрный цвет - ослепший свет. Экзистенциальный ужас тьмы и печали может внезапно сбыться даже среди прелестного заката, голубых глаз и отражённой в них жёлтой луны, слившихся в душе заглянувшего в эти глаза в трагический чёрный кошмар.
Природа смотрит на себя нашими глазами, и не узнаёт, то пугаясь, то зачаровываясь какой-нибудь сверкнувшей мимолётностью. Что мы знаем о дисперсии света и добра ? Что мы знаем цвете вещей, о душе вещей, если их цвета- иллюзия, если тьма и зло бессознательно влекутся к свету, обнимая, поглощая его, но не насыщаясь им, если зримая красота мира - лишь неприкаянное отражение света ли, добра, любви...
Но "сказка" остаётся сказкой, и выход из этого абсурда, Платонов находит описывая его не то в русских, не то в библейский тонах. Правда, не оставляет чувство чего-то бесконечно-мрачного, страшного, что специально, словно в сказке матери на ночь, не было сказано, но что успело почувствовать сердце.

Работа Маргарет Кин

Сартр однажды заметил, что Экзюпери сделал самолёт органом своих чувств. Самолёт летит, рассекает крылом, словно ласточка, синее течение воздуха, и мы вместе с пилотом чувствуем это напряжение синевы, эту лёгкую изморось звёзд на крыле...
Вот так и Платонов любовно чувствует механизмы, машины, созданные человеком, словно бы расширяющие душу в мир, с её мечтой о полёте, о стремительном движении сквозь кроткие пространства природы, подобно грозе, участвующей в мировой, таинственной, творческой ярости стихий.
Машинист Александр Мальцев, маленький человек, вобравший в своё воображение красоту большого мира.
Движение поезда - темно и сладко тает, и кажется, что обнажённая душа летит над землёй, любовно приминая, разрезая крылом, словно птица, синюю рожь дождя, и вдруг, цветущая вспышка света - удар грозы перед тобой.
Ты чувствуешь тёплое движение мира в душе, чувствуешь в мире себя... зачем смотреть на что-то ещё? Весь мир в тебе... душа несётся над землёй : зелёные вспышки деревьев, синее змеение рек, тучи, пёстрые брызги цветов... я всё это видел. Всё это до боли моё... Стоп! Помощник Мальцева как-то странно смотрит на него. Вот Мальцев не заметил жёлтого сигнала, не заметил сигнала приборов. Впереди - стоит поезд. Кто-то машет, предупреждает, но Мальцев не замечает всего этого... Боже! Да он же ослеп от вспышки грозы!
Весь мир был в нём, он ехал ослепшим, и не замечал этого. Он представлял себе мир, нежно творил этот мир - душа танцевала в темноте...
Разве чтобы что-то увидеть, нужно на это смотреть ? Душа танцует в темноте... и в этом танце, участвуют цветы, деревья, люди, поезда, синие, словно падшие грозы, реки... Они - это он. Разве он не знает, не видит себя ?
Вот помощник Мальцева подводит его к дому, и спрашивает : "ты ослеп? Ты ничего не видишь?"
И Мальцев отвечает : " Что ты, я вижу всё : вот мой дом, вот дерево, а вот моя жена встречает меня у дома... Ведь правда, встречает ? "
Душа танцует в темноте... Мальцева отстраняют от работы, отдают под суд.
Прошло время. Он грустно сидит в какой-то безрассветной, апокалиптической ночи мира, плачет, слыша как мимо несутся поезда.
Душа танцует в темноте... В мире есть много такого, что мы не видим, что порою темно и страшно касается нас, причиняя нам боль и ужас смерти, ибо ревнует нас, быть может, боится нас и нашего проникновения в прекрасный и яростный мир. Но и в душе есть много прекрасного, яростное - тоже есть, порой вырывающееся наружу, к себе подобному, разрывая красоту чувства ли, сердца, взора...
Нужно только уметь, как и Мальцев, жить и чувствовать мир, всей красотой души, не унывать, танцевать, пусть в темноте, пусть над бездной, но сделать мир в душе, частью внешнего, большого мира, озарив его грозою чувства к нему, любовью и доверием к ближнему, чтобы "стало вдруг видно во все концы света", словно бы ты только что сотворил этот прекрасный и яростный мир, тихий, девственный мир, и увидел его таким, каким его не видел ещё никто.

Звери, звери, приидите ко мне
В чашки рук моих злобу выплакать!

( Сергей Есенин. "Кобыльи корабли")

Можно ли взвесить, подобно звезде, такие отдалённые и отвлечённые понятия, как любовь, безумие, война?
Для меня совершенная загадка, почему этому экзистенциальному, камерному шедевру Платонова военных лет не уделено должного внимания.
В известном фильме Стивена Спилберга "Боевой конь", центральный и самый пронзительный эпизод с конём, запутавшимся на поле боя в колючей проволоке, взят прямиком из данного рассказа, правда, в фильме он предельно упрощён.
Что касается экранизаций Платонова, то даже у Кончаловского и Сокурова ( экранизации шедевра Платонова "Река Потудань" - "Возлюбленные Марии" и "Одинокий голос человека") и известного итальянского режиссёра Франческо Рози ( Третий сын), Платонов выглядит одномерным и бескрылым.
Вообще, у меня складывается впечатление, что гений Платонова часто понимается так же упрощённо и нелепо, как в коммунистической России воспринимали Достоевского, видя в нём просто гуманиста и реалиста, абсолютно не замечая его иррациональной судороги сердца, экзистенциальной сорванности фантастических чувств, замерших над бездной: это как погасить тысячу звёзд над миром, и сказать, что так и было: не думаю, что многие заметили бы эту трагедию.

Если бы я был режиссёром артхауса, то начал бы этот рассказ так: огромная, чёрная планета войны несётся в мировом и пустом пространстве, приближаясь к голубой бездне Земли.
Над этой планетой вспыхивают призрачные протуберанцы мрака, похожих на исполинские гривы коней апокалипсиса, с дрожащим на них крупным снегом первых, чуть подтаявших звёзд, срывающихся в сиротливую бездну Земли.
Камера приближается: блеснувший зрачок объектива - иллюминатор затерянного на орбите корабля: к стеклу приникло исказившееся от ужаса и боли - лицо: это ты, зритель, не пугайся так.
Что же увидел такого он, что зрачок объектива каре расширился и его блёсткая тьма отразила безумные звёзды, луну и что-то ещё?

На элипсической орбите, похожей на медленные и тёмные, чуть вытянутые, словно бы порвавшиеся объятия человека, обнимающего простёртую на земле, убитую на его глазах - возлюбленную, вокруг мглистой и косматой планеты, вращаются, на близком и трагически тающем расстоянии друг от друга, медленно и бессмысленно вращаясь, 4 странных существа: два фашиста, с клювами блеснувших ножей в руках: ножи кричат; капельки крови, словно спелые ягодки рябины, повисли в воздухе... русский солдат в развевающимся за его спиной, плаще, похожем на тёмные, простреленные крылья, и... лошадь.
На её шее - спелая полоса алой ранки, из которой грустно растёт синяя веточка боли с округлыми, матовыми от морозца, ягодками крови.
Глаза лошади отвернувшись от безумия людей, бессмысленно и безнадёжно смотрят в голубые глаза Земли.
Один из протуберанцев, исполински и дымно вырастая, напоминает лаокоонов силуэт зверя и человека одновременно

Альбер Камю писал: "осень - это вторая весна, когда каждый лист - цветок!"
У Платонова в рассказе, почти та же мысль, но наизнанку: начало весны, уже ранено в бок: капают алые листья, на белые подснежники первых звёзд..
Платонов описывает начало весны в апокалиптических тонах, похожих на первые мгновения смерти, когда тонкой полоской надрезана тьма, но свет и небо ещё не сочатся душой: всё замерло на голубом выдохе боли и жизни: сердце-зрачок - окаменело, расширилось, словно увидело ужас мира и печальный лик тишины, пустоты, которой стыдно и больно объяснять людям раз за разом, что ничего здесь нет: простите!
Тишина закрывает лицо прозрачными ладонями, превращающихся в листву, уносимую ветром в звёзды.

Вскроем карты; книгу - на стол, лицевой, белой стороной страниц вверх.
Что у вас? - война?. Что ещё? - трагедия Родины? Мучение животного? Хорошие "карты", но это всё не то. Не об этом рассказ.
Робко опускаю свою раскрытую книгу на стол: две грустные карты: Джокер - безумие, и Дама - смерть. Сошедшая с ума женщина... И любовь.

Мне иногда кажется, что человек скоро разучится понимать язык искусства, требуя от него привычных и условных рефлексов факта и внешнего чувства приятности или сладкой тоски.
Язык искусства сначала примет черты странного диалекта странных людей где-то на периферии жизни, потом, черты иностранного языка, а потом, нечто абстрактного, ушедшего в сирень стратосферы музыки и печали.
Искусство засияет прохладной и синей звездой где-то вдалеке, и люди даже не всегда будут его замечать, как не будут замечать и чего-то вечного и звёздного в человеке: с отдалением от искусства, люди отдалятся друг от друга больше чем иностранцы, и это тёмное расстояние и непонимание будет измеряться световыми годами.

Итак, рассказ Платонова - о самом обыкновенном чистилище, островке ада, вспыхнувшем во время войны: время - новозаветно остановилось, окаменело: перелётных птиц - нет, лучи солнца - замерли, словно бы боясь коснуться ужасного, проклятого лика земли: дрожащие персты лучей, отстранились в ужасе от мира...
Здесь должно что-то произойти, что-то искупительное, должен решиться какой-то важный и вечный вопрос о человеке, его конце и начале, о животных милых и любви.
И этот ад обречён повториться снова и снова, день за днём, пока люди не решат эту тайну жизни.

Тональность рассказа напоминает начало из поэмы Байрона "Тьма".

Я видел сон... не всё в нём было сном.
Погасло солнце светлое, и звёзды
Скиталися без цели, без лучей
В пространстве вечном; льдистая Земля
Носилась слепо в воздухе безумном...

В Платонове вообще странным образом сошлись демонический, мрачный гений Байрона и ангелический гений Перси Шелли, с его любовью ко всему человечеству, малейшей былинке и звезде.
Платонов уже обращался к теме чистилища в рассказе "Неодушевлённый враг".
Словно бы звезда упала на землю. Вспышка взрыва и купол сияния... и человек оказался засыпанным землёй.
Он словно умер, он под землёй, в невесомой судороге посверка звёздного пепла и самоцветов.
Вдруг, человек касается рукой кого-то в этой жуткой тьме земли: это фашист, которого тоже засыпало землёй.
Так, безумная вражда людей, перенесена из сферы жизни, в сферу смерти: и в смерти продолжается это безумие...

Платонов начинает рассказ с довольно жуткой символики, говоря с читателем и текстом на каком-то полузабытом, хтоническом языке: русские солдаты заняли немецкие окопы, и выжидают.
Символ прост: окопы - образ могилы.
Русские солдаты, на самом деле, погибли.
Боже, что за безумный и мрачный образ: целые лабиринты могил и посмертных туннелей!
Но и из них можно выбраться, и сделает это, кто понял тайну жизни.
Под хлыстами обстрелов, чёрным криком стонет, ворочается земля.
Люди воюют, а страдает - природа.
Но ангелы её не слышат; для них единственный ангел - бескрылый, падший человек.
Между русскими и немецкими окопами, по израненной и мёртвой земле, похожей на лунный грунт, в янтарной тишине пространства, бредёт почти есенинский жеребёнок, которого задела бессердечная машина войны, прогресса, и он упал на передние колени, обессилив.

Платонов был военным корреспондентом, как и Хемингуэй, и отличался бесстрашием отваги: он был в самом сердце событий, с простыми солдатами, а не в тёплом штабе, и заглянул в глаза ужасу и аду войны.
Поражает его сострадание не столько человеку и миру, но даже и малейшей былинке: словно тростник Паскаля, осталась одна во всём мире, грустно сойдя с ума.
Платонов приложился к пульсу самой раненой природы во время войны.
В лето 1944 г., в год написания рассказа, Платонов находился вблизи Львова.
Тишина и свет воцарились в природе, сверкала небом река, и Платонов предложил одному солдатику, размяться, и на равных переплыть реку.
Во время заплыва, в небе появился немецкий самолёт и прошил пулемётной очередью небо воды.
Солдатик мгновенно пошёл ко дну.
Платонов доплыл до берега, раздался взрыв и сияние разлилось по миру, и он потерял сознание.
Его сильно кантузило.; обострился туберкулёз... После этого здоровье Платонова сильно пошатнулось.
Я не знаю, после этого момента, или до него, был написан рассказ, но его название - не совсем удачное, черновое.

У Платонова иногда проглядывает это мучительное желание нанести вред коже названия ( как в случае с его дивной "Афродитой", названного - и потом отменённого, - "Человек нашего поколения" - прелестное обыгрывание "Героя нашего времени" Лермонтова: даже порезы и шрамы на коже названий произведений Платонова - прекрасны!), подстроиться под язык и норму эпохи и печати: почти крик из литературной ссылки, боязнь вновь оказаться непечатным, но с другой стороны, искреннее и тёплое желание прижаться к телу Родины, хоть и бредящему.

Если вглядеться в семантическую вязь названия, то прослеживается связь между черновым названием рассказа "Возвращение" - "Семья Ивановых", и "Иваном Толокно" ( Следом за сердцем)
Кроме того, это название рассказа связано с рассказом 1941 г. "Великий человек", где также фигурирует лошадь: прелестная есенинская атмосфера: несчастный человек, оставляет по вечерам дома жену, и идёт в конюшню к лошадям, с ними говорить о звёздах и пить вино.
Фактически, в "Иване великом", мы видим одну из этих лошадей, бредящую звёздами среди поля битвы.
Более того, эта лошадь существовала на самом деле, и звали её - Зорька.
В феврале 1937 г. Платонову в Новгороде выдали двух лошадей, Сончика и Зорьку, для поездки в Москву к жене.
Зорька была несчастной и слабой лошадью, о которой Платонов больше заботился, чем о быстрой езде: он даже лечил её, возможно, пил вино с нею, по есенински нежно обнимая ночью её, шепча что-то о звёздах и аде грядущей войны.
Во всех названиях с именем "Иван" - рассказы имели и второе название.
Очень смутный религиозный оттенок названия, уравновешивается земным: почти толстовское упрощение человека, без имени и рода, и Достоевская идея пророчества о России ( о человеке вообще), высказанная не русскими, но другими, из тьмы противостояния ей ( ему - человеку).
Хорошо было бы назвать рассказ "10 круг ада", или же "Ад животных" ( на манер "Рай животных" Клоделя), а ещё лучше, что-то на мотив "Кобыльих кораблей" Есенина.

Бессознательно, Платонов обыгрывает в рассказе сон Раскольникова.
Это вообще отдельная тема: несчастная, замученная лошадь в этом сне, которую пьяные и ржущие люди, избивают: она не может их везти, и они стегают её кнутом по глазам, задевая лицо мальчика, в слезах бегущего за ними.
Эта несчастная лошадь, стала подобием призрака Летучего Голландца; она мелькает в искусстве 20-го века неприкаянным призраком, но Платонов словно бы пожелал избавить снова её от этих мытарства, обречённой умирать снова и снова.
Несчастный Раскольников тоже запутался в своём сне: пожалел лошадь, тактильно почувствовал кровь животного, ощутил тошноту и ужас крови, и перехотел убивать, пока...
А потом просто занял место этих дико ржущих людей, перестав видеть человека в человеке, заезженного жизнью.

Помните как у Сартра? - "любовь к людям? Не смешите меня, сейчас стошнит!"
Но постойте, любить человека, особенно человечество, которое так сладостно-абстрактно мерцает на безопасном расстоянии от нас, и мы словно сквозь синие воды времён и пространств, чувствуем его зло и добро, нежно сливающихся, растушёвывающихся.. очень легко.
А вот когда вы ощутили кровь на своих руках, и даже не вашу кровь, а кровь любимого человека... когда вы скованы немощью расстояния, обстоятельств, и перед вами стоят два человека и насилуют с мерзким смехом вашу любимую... они оборачиваются на вас - на тени прохожих, это не важно: потом этими тенями вы очень даже легко станете, - и смеются ещё более жутко, продолжая насилие...
Вы кричите, вы молите их прекратить, но они не слушают вас, не слышат.
И вот, вы уже сходите с ума, вы закрываете глаза и уши, чтобы не слышать ад, не видеть - ад, но ладони-предатели, становятся прозрачными.
Вы в этот миг переживаете больше, чем за всю свою жизнь.
Проживаете десятилетия, сотни лет... Вы задаёте себе такие вопросы, которые раньше не задали бы себе ни за что, ибо вы пережили не только насилие и гибель любимой, но и насилие и гибель всего мира, и ощущаете немоту поступка - соучастником этой гибели, соучастником гибели детей, произведений искусств и насилия над животными.
Вы в этот миг не щадите себя, и в душе на мгновение от молнии света этих проклятых вопросов, освещаются мгновенные, страшные бездны: мрачный фундамент для тысячи жизней; в этой страшной бездне можно похоронить тысячи людей, несколько звёзд и что-то ещё...

Человек-насильник, словно луч, мучительно расщепляется для вас; вы видите ребёнка в нём, его трагедию и крик; он прижался где-то в тёмном уголке души и судьбы этого человека, закрыв дрожащими ладошками свои уши, тихо раскачиваясь...
Вы много чего видите в этом человеке, что не всегда видят даже святые и сам этот человек.
Это похоже на радугу перевоплощений, мгновенно блеснувшей, хлестнувшей нас по сердцу кнутом, вот только вместо разных жизней: детство, боль, одиночество, крик, тишина и даже то, чем был этот человек 100 лет назад и чем он станет через 1000 лет!
И вот, вам развязали руки. Пространство блаженно развязалось, растаяло... у вас в руке блеснул нож.
Что вы сделаете? Слов - уже нет. Их не слышат. Они умерли, вслед за богом.
По карему древу вечернему пространства вязко течёт алый клей движения рук, губ...
Убить человека? Но ведь убьёшь и ребёнка и детство и тишину о человеке.

Мне однажды приснился сон, как Достоевский идя ночью по словно бы вымершей и гулкой улочке в тумане, наткнулся на свершаемое сексуальное насилие над ребёнком... и вот, этот человеколюбец, пошатнувшись, приблизившись, какой-то судорогой слов, протянув к ним руки, стал говорить им такое, что не часто встретишь в его произведениях, не услышишь на небесах: это были слова высшего человека, с его любовью к людям.
Но это не помогло, и тогда Достоевский, с блеском слёз в глазах, оглянулся перед собой, заметил что-то возле камня, и поднял с бесконечно грустной, исказившейся улыбкой - затупившийся топор, и бросился на насильников с какими-то рваными словами на устах.
Его лицо исказилось судорогой эпилептического припадка...
Очнулся он, лёжа на земле, в луже, отразившей тихие звёзды, от прикосновения заплаканной девочки, робко тянувшейся ручонками к его лицу.
Это невозможно понять, не испытавшим подобное, но иногда в тёмной мысли о человеке, в кричащей и немощной мысли о человеке, мерцает этот порыв Достоевского: обнажённая душа бросается на нож и тьму в человеке, равно желая заслонить от неё и человека, объятого тьмой, и жертву этого человека.
Иногда этот порыв, даже на словах, понимается ложно, губительно для самой природы этого порыва и человека.

Платонов пишет, что умирающая в муке от насилия лошадь, не понимала своей смерти, потому и мучилась.
Насильник - не понимает пустоты своих поступков, несущих смерть, и... мы мучаемся за него: мы с ним в этот миг - одно мучительное целое, а иные из нас, идут до конца, разделяя с ним не только его боль, но и тьму, которые осуждают в нас даже близкие, не понимая трагедии произошедшего.
Вот и солдат отвечает на вопрос о мучении лошади: "мучается, потому что смерти боится, в ней сознания мало.
А без сознания всякое дело страшно.."
Просто поразительно, как Платонов, двумя чеховскими штрихами мысли, сближает в тающем пространстве муки, мученицу, и мучителей: в них уже почти нет сознания себя, они все боятся смерти, но словно с разных сторон.
Сам мучитель, перестающий сознавать человека в себе, ребёнка, не выпадает из орбиты жизни, человечества, но словно бог, обращается в "мыслящий, кричащий тростник", кричащий тьмой и болью.
И вот, наедине с обнажением существования, когда ты заглянул в лицо тьме человеческой, когда уже почти не видишь человека в нём, жизнь, важна твоя любовь к природе, к красоте, к малейшей и святой былинке, паучку даже.. тоже содрогающихся от ужаса бытия.

Солдата Ивана спросили: "что самое важное на войне?" Т.е., что самое главное, как сказал бы Замятин, в искривлённом пространстве, где смерть и насилие полыхают везде, и требуют от нас не только мысли, но и поступка.
Глядя на мучение лошади, солдат ответил старшине очень просто: "нам тут коня стало жалко..."
Понимаете? Эти слова были всегда, в самом воздухе, но мы почему-то не задавали их себе, даже когда радовалась на ветру, былинка, когда лошадь, счастливая, носилась по вечернему вересковому полю.
Себя не жалко, хоть и страдаешь, и не жалко умереть ради того, кто страдает: в нём - ты весь!
И вот, русский солдат отважился рискнуть и подползти к лежащей и стонущей на земле, возле колючей проволоки, лошади.
Приблизившись, он понял, что за лошадью кто-то есть: два фашиста заживо резали лошадь, снимая с неё кожу.

Тут нужно пояснить нечто важное: незадолго до этого наш солдат вспоминает, как вчера он шёл в атаку, была вспышка света, была рукопашная, и он убил двоих фашистов.
На самом деле, он тогда погиб, но забыл об этом, и мир, этот день, вновь повторился.
Два фашиста, "питающиеся" ещё живой лошадью на его глазах - суть образ двух воронов: границы реальности и смерти - размыты.
Даже сражаясь за Родину, за правду, отстаивая добро и жизнь детей, любимых, солдат всё же совершил преступление - убил людей ( многие фригидные сердцем критики военных лет, упрекали Платонова в отсутствии ненависти к врагу и пацифизме. Интересно было бы узнать, что думал бы Толстой об этих рассказах: тихий свет гения и простоты человеческой правды Толстого льётся со страниц рассказов Платонова этих лет).
Теперь солдат должен искупить это, иначе он и завтра, и через год, и через 100 лет - проснётся в могиле окопа и снова увидит бредущую лошадь, повитую тернием колючей проволоки.

Платонов даёт шанс всем: шанс самой жизни ( более того, он гениально опирается на тьму, доверяет ей, даёт ей самой решать не только свою судьбу, но и свою судьбу, судьбу мира).
Происходит вновь рукопашная ( дежа вю зеркальных, тёмных вод смерти), и русский солдат хватает фашиста "за душу" ( прекрасный символизм Платонова: тут и экзистенциальный гуманизм тактильного ощущения того, чего вроде бы нет, и касание смерти), возле шеи.
Что-то тепло оттаивает в людях и в мире...
Весна сверкнула зелёным крылом, птицами вздохнуло небо, и звуки жизни, листвы, тёплым дождём пролились над измученным ликом мира, смыв ужас и грех ( в конце рассказа - смутно-голгофические мотивы примирения, в символике ножей; к слову, незадолго до этого, немецкая пуля попала в Платонова, но угодила прямо в его нож)
Мглистая планета-война, полоснув холодной тенью земле, проносится дальше, к звёздам, отдаляясь всё дальше от жизни, захватив в своё тёмное притяжение - два самолёта, так похожих в высоком небе на кресты, и несколько сверкнувших в тёмном небе пуль, словно бы пригвождающих ночь.

1 часть.

Есть некий мрачный символизм в том, что сюрреалистическая пьеса Платонова ( самая отделанная по Андрею Битову, а как по мне - самая набоковская), написанная в 1930 г. на заре репрессий и ада назначения человека - врагом, демоном революции, была опубликована друзьями Набокова только в 1975 г., в издательстве "Ардис" - аббревиатура "paradis" из романа Набокова "Ада, или радости страсти".
Есть у Набокова прелестная строчка стиха: "Невнятная игра шарманки уходит на луну.."

В скитающихся музыкантах, как бы далёких от всего земного, по вечерам и звёздным утрам надувающих синий шар своих воздушных мелодий, и правда есть что-то лунное: они вечные спутники трагедий человека, его надежд.
Как они оказались на земле? Бог его знает..
Их шарманка - это корзинка воздушного шара, под сине взошедшем месяце мелодии; они уносятся на шарманках к себе на небесную родину.
Луна и правда похожа на прекрасный воздушный шар, плывущий по небу: присмотритесь, под ними, белые, лиловые движения летящих куда-то людей: это вовсе не птицы на заре, это лунные люди, путешественники.
Вот сейчас они приблизятся к таинственной Земле, в предвкушении красоты и открытий, и... попадут в обыкновенный ад, где им, словно на языческом и мрачном островке в средние века, могут причинить - смерть, сломать их прекрасные крылья, сделав из них... что-то полезное, тёплое, для нужд несчастных и вечно озябших сердцем людей.
Сколько дивных курток, одеял неземных, можно сшить из широких, белоснежных крыльев лунных людей!
Ну зачем им такие огромные крылья на одно существо? Не гуманно это, товарищи!

Платонов обыгрывает реальный эпизод: в конце 30-го года в Москву прилетел немецкий Дирижабль.
Социалистическое начальство, загорелось романтической идеей постройки своего небесного корабля: как древние империи, перед гибелью охватывала страсть к разврату, огромным постройкам, о которых многое мог бы сказать Фрейд, учитывая убыль физической жизни и желанием её компенсировать жизнерадостностью и мощью половой жизни, пусть и в фаллически-вавилонских символах, так и новые империи в безысходные времена, стремятся к развратной жестикуляции прогресса, его вакхическим танцам над бездной Земли... подальше от Земли!
А ещё лучше, свалить бы с Земли куда-нибудь подальше...

Так ребёнок, которому причинили насилие, лежит где-то у тёмной стены, и пальчиком играет с какой-то былинкой.
Его слёзы высохли, робкая улыбка порхает на его... не губах, нет, на всём лице, но как-то прозрачно, светло, как солнечный зайчик на полу от разбитого окна.
Итак, дело за малым: убедить народ, по детски наивный, и, чего уж греха таить, изнасилованный революцией и разочаровавшийся в ней, скинуться на постройку этого небесного корабля... дабы он, болезный, отвлёкся от своих бед, увидел пламенные крылья мечты и грядущего... насилия над миром!
Ничего не напоминает? Правильно: роман Замятина - Мы, с его строящимся космическим кораблём, который должен "осчастливить" далёкие звёзды, заразив их - душой человека.

Платонову было поручено написать пьесу для популяризации этой идеи.
Ну... нашли кому поручить. Ещё бы доверили медведю охранять мёд.
Не знаю, как это у Платонова всегда так получалось: он совершенно искренне приступил к пьесе, но... вышло у него уж совсем что-то неприличное, подрывное.
Для кого писал Платонов? Может, для лунных людей? Для нас с вами?
Платонов в русской литературе и правда похож на странного странника с шарманкой, что-то поющего о звёздах, страдании и душе.
Так ангелы в древности переодевались музыкантами, странниками, и ходили среди людей...
Только представьте улыбку крыльев ангела за спиной, которому некий тиран поручил сочинить песню во славу его?
Он споёт... такое споёт..

Ну серьёзно, о чём думал Платонов, как обычно, не в бровь, не в глаз, но в сердце, начиная свою пьесу так: ( Грустный вздох юной девушки)
-Алёша, мне на свете стало скучно жить..

Это в раю социализма то скучно? Ошалевший партийный критик, открывший пьесу Платонова, протирает очки, и читает дальше:

- Скоро всем станет хорошо!
- И мне?
- И тебе...
- А если у меня сердце отчего-то заболит?
- Ну что ж: тогда тебе его вырежут, чтоб оно не мучилось..

Терпение нашего критика лопается. Он в бешенстве отшвыривает рукопись...
Бывают ли у ангелов, павших, забывших, что они - ангелы, свои ангелы-хранители?
Иначе у меня нет ответа, почему Платонов не попал под жернова репрессий.
Что забавно, он искренне недоумевал, пожимая плечиками незримых крыльев за спиной, почему его произведения - отвергаются.

Часть 2.

Пейзаж природы вдалеке смазан радугой слёз.
На ветру трепещет, словно бы робко аплодируя,- оглядываясь украдкой, - навстречу вечеру, звёздам, осенняя листва алых флагов.
Грустный посёлок на отшибе вселенной, словно свернувшийся в позу замученного ребёнка, шепчет что-то в полумрак.
Из солнечной зыби хлебов растущих, как из моря, выходят три странных существа: железный человек, парень с шарманкой за спиной и юная девушка с грустными глазами, как небо в ноябре.
Синие крылья музыки колышутся за спиной молодого человека, цепляясь за острые колоски хлебов.

На первый взгляд может показаться, что это известные многим образы ̶р̶о̶б̶о̶т̶а̶ ̶Б̶е̶н̶д̶е̶р̶а̶ ̶и̶з̶ ̶Ф̶у̶т̶у̶р̶а̶м̶ы̶ Дровосека, Элли... идущих к Гудвину.
Но это не так, точнее, не совсем так: да, железному человеку нужно сердце; да, возле вечернего прибоя хлебов, слышно собачье, мучительное завывание... только это доведённые до отчаяния местные люди.
Так к кому же идут наши странники, ветром революции занесённые сюда?
К богу? Он давно уже умер..
На самом деле, перед читателем разыгрывается трагический гротеск второго пришествия, написанный широкими и мрачными мазками Иеронима Босха, то ли смеющегося, то ли плачущего на земле, пишущего прямо по цветам, простёртым трупам людей и животных...

Присмотримся к картине Босха: дымные тучи саранчи, жаб и мух, и "существа в железной броне с шумом крыльев, как от тысячной конницы", кровь человеческая, обратившаяся в опьяняющее вино для тиранов - это семь казней египетских, суд над миром.
Но посмотрите на обгоревшее небо. Нервно улыбающаяся кисть Босха выводит новозаветного ангела, летящего посреди неба: это Дирижабль.
Он похож не то на гору, вот-вот обрушившуюся в воды морские, не то на давно уже умершего ангела, вспухшего и влекомого по синему течению вечера.

Не пугайся, читатель. От этого звёздного ковчега ангела мёртвого, отделились два голубя... они летят к голубому мысу Земли, они ищут спасения, Мира!
Боже! Босх, Платонов! Что выводит плачущая осенними, алыми красками кисть ваша!
Этих голубей поймали люди, и желают сожрать!
Неужели нам это показалось? Или это красивая, мёртвая женщина, простёртая на земле, дрогнула, от прикосновения к ней плачущего от голода ребёнка?
Вот он прижался к отцветшим ягодам её мёртвых сосков... вот карий ветерок её волос заметался по её плечу и груди, скрыв ребёнка, нежно его приобняв... Наваждение!

Постойте! Слышите? Звёзды ожили, шелестят и приближаются к Земле... вот показались тучи птиц на небе вечернем: своими крыльями они заслоняют и ранят звёзды!
По земле, в ужасе от человека, человеческого, бежат несчастные курицы, петухи, выпучив глаза и расправив крылья!
Кто теперь пропоёт утро и солнце, отречение Петра?
Если и был в мире художник, способный запечатлеть этот гротеск апокалиптики Платонова, то это ты - Босх.
Не плачь, доверься кисти своей, пиши по цветам, глазам и лицам простёртых по земле женщинам!

Не переживайте за человека в этом апокалипсисе... он выживет. Милые звёзды - умрут, природа в муке погибнет.. а человек - выживет. Этот всё стерпит, всех переживёт, даже бога.
Вот так, милый Босх, сотри слёзы с лица, улыбнись, и пиши как человек... стоит перед тучей небесной казней египетских и божьего суда.
Ангелы, звёздным вихрем крыльев качнули тенью синюю нежность Земли... Ангелы приближаются, и человек... палит по ним из пушек, ловит с силки, ловит и сладострастно смеётся! Это новая пища для него! Он теперь не умрёт с голода!!

Бог, что замолчал? Ты удивлён этой экзистенциальной всеядностью человека? Нечем и некем больше его наказать?
Не хочешь сам сойти на землю? или боишься, что и тебя - распнут, сожрут?
Босх, какая неземная до жути картина! Багрово-бледная рябь крыльев на земле, робко содрогающихся... по воде и небу пены крыльев, идёт человек, и добивает ангелов!
Стоп! Хватит!! Босх, Платонов, остановитесь!
Этого не может быть!
Открываю глаза: сквозь радугу дрожащую слёз - вспышка мира, вечернего моря хлебов.
Три странника идут в печальный городок.
Если смотреть издалека, пока они ещё не приблизились к нам, то тёмный силуэт железного человека напомнит любителям Платонова. мрачный образ говорящего медведя-молотобойца, из "Котлована".
Рядом с ним идёт девочка - Настенька, живая, воскресшая!
Наваждение!! Нет, это обычная девочка, безымянная, и у неё болит сердце за человечество и природу.

Улыбнись, родная, смотри: если положить монетку в рот железному человеку, он заговорит презабавные вещи..
Почему ты не улыбаешься? Что? Это напоминает тебе картинки из мифов древней Греции, когда мёртвому человеку в рот клали монетку для Харона, переправляющего души через Стикс?
Поставим на паузу рецензию: на самом деле, очень тонкий символизм Платонова.
Железного человека зовут Кузьма, что отсылает нас к бунтарю медведю-кузнецу из Котлована, и к Космосу.
Жестокий шарманщик - вовсе не Сталин, нет, что-то бесчеловечное в самых законах природы, мышления человека, готово вращать эту "шарманку", играя тёмную мелодию инквизиций, концлагерей, капитализма и социализма, и даже марионеточного бунта "свободной" души: времена меняются, а свободолюбивые революционеры, как были в общей массе несчастными и не очень умными винтиками в шарманке под чей-то властной рукой, так и остались ими.
В этом смысле важны последние слова девочки о Сталине в её груди: эти слова вовсе не о слепой приверженности любви к социализму и вождю, но мрачная и тайная символика Платонова: стальное, железное сердце.. раненое сердце, до которого проникла железная рука, сжав его.
Эти слова юной девушки в театре должны произноситься с трагической тональностью некой безуминки отчаяния, улыбки сквозь слёзы..
Внимательный читатель подметит, как эти слова тонко рифмуются со словами девочки о больном и изъятом сердце в начале пьесы.
Хорошо, что внимательных читателей было мало во времена Платонова, иначе - гулаг.
Отжимаем паузу...

В небе кружатся странные люди... похожие на Валькирий, летающих над полем битвы и выбирающих тех, к кому приблизиться, обняв смертью.
Слышите странную сирену в прибое синевы дня? Или это послышалось?
Нет, это не птицы, а люди: очаровательная девушка с приятной раскосинкой в глазах и коготком револьвера за поясом: Серена,и её престарелый отец, профессор, с диковинным, стервятничьем именем: Валькирия Стервенсон.
Они иностранцы.. а может, и люди с далёкой звезды.

Значит, это апокалипсис? Посмотрите, вон там вдалеке стоит крест на высоком холме.
На нём распят человек.. Под крестом - шумит море людское; карие волны голов, бледная пена запрокинутых лиц...
Боже, боже, для чего ты меня оставил?! - слышится вздох с высоты.
Ужасное зрелище, даже для атеиста, правда?
Приберегите слёзы. Вот раздаётся колокольный звон, и люди с шумом и смехом расходятся кто-куда.
На кресте - странное шевеление. Никого нет, как в пустыне.
Лишь крест и небо пустое, без птиц: воздух и тот словно умер: ах, не каждый ангел долетит до середины страданий людских и добра!
Или как там у Гоголя? Или это из книги Бытия? Быт и я...

Но мы отвлеклись и чуть не упустили самое главное: человек на кресте тоже улыбается.
Он уже освободил левую руку от бутафорского гвоздя... правую... он слезает, потягивается.
Боже, неужели это - Великий Инквизитор Достоевского?
Но что с ним стало? Почему так измождено его лицо? Эта нервическая улыбка..
Люди принесли к его ногам свою свободу, в обмен на сытость и покой...
Неужели устал? Устал придумывать для них новые развлечения?

Вот он надевает пиджак чиновника, садится за столик, берёт трубу, с которыми ангелы в конце времён сойдёт судить людей, осматривает её с глупой улыбкой, и говорит в неё, в природу, мир: товарищи!
Христос, ты хотел в пустыне накормить двумя рыбами и хлебами - тысячи людей... воду превращал в вино...
А это ли нужно людям, Христос? За это сытое счастье тебя и распяли.
Ты их сам искусил на это. Искусил зверя в человеке раньше, чем Зверь искушал тебя в пустыне. И где теперь ты?
Тебя и в новом раю продадут и распнут за это сытое счастье познания, за яблочко какое-нибудь.

Смена декораций в Аду: помните художественную красоту тайной вечери, свадьбы в Кане Галилейской, где вода превратилась в вино?
Мрачный гений Платонова объединил эти два великих образа.
Избежит ли его душа репрессий за это на небесах, или ей муки зачлись досрочно, ещё на земле?
Тут тень мысли, науки, чаяний религий - прозрачно легшая на будущее, на природу и города.
Голод человека вы говорите? Как заглушить его?
У Платонова, люди со звёзд, или из Европы, не важно, достигли чудес цивилизации, роскоши счастья... но голод души - забыли, и нечем было насладиться счастьем, коснуться его: всё стало скучным и бессмысленным в мире...

И вот эти люди со звёзд ( в постановке пьесы просто необходимо обыграть эту двойственность: не совсем ясно, кто эти странные отец с дочкой), прилетели в таинственную Россию, за "душой".
А души в России всегда было много, как и дури, а вот человека и ума - мало, не на каждого хватало.
В постановке пьесы хорошо бы привлечь людей в белых халатах учёных, изготовляющих для Тайной вечери и Каны Галилейской - новую еду, дабы прокормит голодающих.
Еду делают почти из ничего: из земли, дерева, кузнечиков... из всякой дряни, на пользу человеку.
О, эта Тайная вечеря войдёт в историю! Здесь Христа не предадут... не успеют: он просто отравится, или сойдёт с ума.
Жуткий апокриф легенды о Христе, не правда ли?

Платонов создал одну из самых ярких экзистенциальных сцен в театре: пьяные от отчаяния люди, и те, кто стал "богами", убив природу, утолив ею голод души, пожрав её, кружатся в безумном вальсе, кружатся с людьми со звёзд..
Девушка со звезды влюбилась в юношу с шарманкой, в того, у кого на ладони, синей веточкой растёт мелодия... это так неземно и нежно!
Может, он и есть - душа России, Земли?
Похитить бы его, забрать к себе на звезду, и никому не отдавать, а там пусть летят к чёрту все эти смыслы жизни, голода души...

- Папа, давай купим Алёшу?

Вальс кружится... люди, забыв о голоде и страдании, кружатся почти в набоковском изобретении Вальса: это не люди, а марионетки, выполняющие жесты разных чувств, печали, и даже негодования...
В какой-то миг, всех начинает тошнить, не то от того, что они съели, не то от того, что они сделали с природой, с собой.
В постановке на сцене, хорошо было бы увидеть этот вальс абсурда, глазами бредящей девочки: каждая пара вальса, одета в наряды разных времён насилия над человечностью, человеком: времена инквизиции, французской революции, русской, репрессий и даже концлагерей: танцуют в тюремных робах...
В этом театре абсурда, предвосхитившем Сартра, тошнит даже робота!
Ну в какой ещё стране, кроме России, вы найдёте робота...не блюющего даже, нет, но боящегося стать человеком, испытывающего экзистенциальный страх перед его безумием и мукой, его неопределённостью существования, перед человеком, добровольно готового стать винтиком бездушным, хуже робота?

Да, странные роботы в России, с достоевщинкой: они думают... о самоубийстве!
Здесь всё трагедия и фарс. Как там сказано в книге Апокалипсиса? - "Люди будут искать смерти, и не найдут её.."
Всё сбылось... в пространстве пьесы: люди живут, как в кошмарном гротеске ( читатель не раз улыбнётся.. со слезой), живут во сне, разговаривают во сне, и даже умерев - разговаривают по привычке.
Железная, бесчеловечная рука механически вращает шарманку... смерть отменяется! Живите, мучайтесь, существуйте в смерть и жизнь - разом!
Вы же этого хотели, просто боялись вращать эту шарманку, ведь так?
Скучно вам в жизни... не верите в любовь, смысл жизни? День ото дня живёте под уклон, всё механичнее и механичнее?
Постойте, мы из вашей скуки сделаем музыку!
Как там у Христа? Кто душу положит за други своя, то спасёт душу? А если душу не чувствуешь?
Может, продать её к чертям этим людям со звёзд? Всё равно её нет прока на земле...
Ах, русский человек ещё не то впарит людям со звёзд!
А может, любовь, это и есть душа? Вот только она в одиночестве... умирает.

Помните ту девочку-подростка, что шла с железным человеком и Алёшей по полю? Это новые волхвы..
Христос должен был родиться среди зверей и скота в хлеву.
Оскотинившихся людей - видим; но где же Христос?
Или должна просто родиться любовь, среди этого скотства жизни?
А зачем? Алёше не нужна любовь, душа... такие могут изобрести железного человека, чудо цивилизации, даже бога... но вот полюбить они не могут.
А стоит ли всё счастье человечества слезинки влюблённой девушки? Может, в ней то и сокрыто всё чудо и оправдание цивилизации, без которой оно пожрёт себя?
Да, в слезинке ребёнка и влюблённого юного сердца - уязвимое место бога и всякого рая цивилизации.

Знаете, есть очень страшный оттенок насилия: когда человек, добровольно, ради идеи, человечества, бога, готов продать себя, полюбить другого насильно... и ради чего?
Выстрадает человек чудо, красоту... и принесёт их людям, с улыбкой робкой, измученной: всё! теперь страдания кончились! Живите, не страдая!
Я страдал за вас и выстрадал вот это!!
А как жить без страданий? Любить как, без страданий? Разве бывают звёзды без тьмы?
Только если себя любить... пока природа, звёзды, человек - разделены, не слиты в общем чувстве - всё бессмысленно и тщетно, и бог, и человек, и жизнь!

Посмотрите: крест на высокой скале: стихия людская волнуется бледным прибоем, то затопляя крест, превращая его в мачту и рею тонущего корабля, то отступает...корабль в пустыне дня.
Вот человек с неба протягивает в ладонях сияние, похожего на ребёнка...
- Живите, вы свободны, вы прекрасны!
Люди берут, и... разрывают её на части, сотнями рук, жадных глаз!

Девочка, милая, с медовым именем среди этого бессмысленного и безымянного улья людского, почему ты плачешь?
Откуда у тебя в руке пистолет? Ты ведь сама любовь. правда? Боже, что с тобой сделали люди!
Если бог умер и человечность у людях умерла, неужели тебе одной дано право вершить суд над миром?
Но что это, посмотри! Набоковский пейзаж сочится алым светом сквозь поры звёзд, приглашая на казнь все века, всех людей...
Декорации мира стыдливо рушатся... Потолок и стены, прозрачно вспыхивают синевой... яркая мелодия красоты мира вливается в распятый дом, замерший в воздухе, разметав по сторонам бледные ладони стен, с вбитым в них Стальными гвоздями.
Мир умер... любовь, как ласковая мелодия души, свободная, чистая, отлетела к звёздам... идёт по колкому жнивью первых скошенных звёзд.

«Революция — как паровоз.
И революционеры должны
быть машинистами»
А. Платонов

Творчество писателя Андрея Платонова я считаю революционным. Его язык, о котором А. Битов говорил, как о первобытном, сопутствующем только нарождающиеся мысли, точно соответствует революционной эпохе. Тому периоду истории, когда в России был разрушен старый мир, чтобы создать совершенно иной. Когда начали строить новую формацию, новое человеческое общество, подобного которому еще не было никогда.
В 1919 году А. Платонов служил в Красной Армии, помощником машиниста перевозил боеприпасы.
Символ прогресса и лучшего будущего поезд, паровоз был главным машинным средством гражданской войны. Бронепоезда били врага мощными пушками. Агитпоезда вдохновляли красноармейцев на победу. От поездов зависела жизнь целых городов (вспомним «Как закалялась сталь» Николая Островского).
Не случайно музыку и слова песни «Наш паровоз вперед лети, в коммуне останов-ка…» написали комсомольцы Киевских железнодорожных мастерских.
Паровоз стал одним из символов победившей революции и гражданской войны.

Рассказ «В прекрасном и яростном мире» написан Андреем Платоновым в 1938 году. Текст рассказа мне показался полным аллегорий к тому периоду времени. Пасса-жирский поезд на огромной скорости врывается в зону грозы, нависшей над степью. Самый современный по тем временам и самый мощный локомотив «ИС» ("Иосиф Сталин"!) везет вагоны во мрак урагана. Лобовой прожектор впереди паровоза разрезает наступившую внезапно тьму. Страшный удар молнии лишает зрения опытного машини-ста. Видя свет в своем воображении, слепой машинист продолжает вести поезд. От катастрофы поезд спасает помощник машиниста. Судьбу незаслуженно наказанного мастера вершит следователь. Не правда ли, фабула рассказа иносказательно отсылает на то, что происходи-ло в то время в стране и в мире?
В дальнейшей судьбе машиниста, посаженного в тюрьму, можно разглядеть и трагедию мастера, наказанного за гордыню от своего таланта, и образ прекрасного мира, враждебного человеку, и жалости к человеческой слабости и много чего еще.
Мне же показалось, что рассказ «В прекрасном и яростном мире» еще раз прежде всего подтверждает мысль о том, что многие советские писатели (даже такие революционные как Андрей Платонович Платонов) все-таки творили в традициях русской литературы XIX века. В старых традициях отражения устройства бытия, жизни человека и несовершенства земной власти.

Лицо в темноте, словно осенний, полупрозрачный листок, порхает грустным мотыльком, влекомый ветром ночи.
Вот, листок упал на могилку. Тишина кругом, покой : человечество спит, природа прислушалась, вся обратилась в слух.
В небе мигают тихие звёзды, как моргали бы глаза ребёнка от слёз на ветру.
Среди ночи, мир вспыхивает светлой, ласковой радугой звёзд : так звёзды сквозь слёзы смотрят на Землю, на которой, быть может, никого уже нет, и лишь два призрачных голоса во тьме горят блуждающими огоньками, говорят друг с другом.

Помните один из самых пронзительных эпизодов в "Жизнь и судьба" Гроссмана, когда мать искала во время войны своего раненого сына, и нашла.. в могилке, словно бы закутанной, как в детстве, в белые пелёнки снега?
Мать так искала сына, так хотела обнять его, сказав самое заветное своим материнским, тёплым снегом что, припав к его могилке, словно в детстве, к его колыбельке, когда он спал, она, обнимая холодную землю, говорила, говорила с сыном о самом главном, а сын молчал, словно бы грустно соглашался или спал, и лишь ветви деревьев обморочно раскачивались над ней, перешёптываясь с ветром и вечером.

Эта сцена скорее всего была навеяна прочтением военного рассказа Платонова "Мать" : женщина, с символичным именем Мария, искала могилку убитых, распятых фашистами своих сыновей и дочку.
Она нашла это грустное место, над которым как-то стыдливо шептались цветы и осенняя листва.
Сердце матери сострадало даже мёртвым детям : голые, израненные, они зарыты во мглу земли; им холодно, одиноко и грустно...
Мать слышит вздох своей дочери - крыло слова, а не само слово, прошелестевшее из сумрака листвы...
Молчание, словно воды забвения и ночи, вновь сомкнулись над сердцем, оставив мать наедине с вечностью, ибо в этот миг для неё никого, ничего уже не было : жить на земле, видно, нельзя ещё, тут ничего не готово для детей.., сокрушается мать, сжимая в пальцах холодную землю, и в этом её грустном, извиняющимся шёпоте, словно бы вставшем на колени голоса, слышен такой экзистенциальный накал, какой не снился и многим философам : Земля ещё не готова ни для человека, ни для бога : они в нём умирают, гибнут...

Платонов написал эту одноактную пьесу в 1937-38 г., и выбирал между 3 названий :"Молчание", "Могила отца" и "Голос отца".
Выбрал последнее, самое спиритуалистическое, обмолвившись во вступлении к пьесе, что в театре "голос" отца должен играть, озвучивать тот же актёр, что и сын, пришедший к отцу на могилу, ибо если бы озвучивал другой актёр, то вышло бы слишком "мистически" - напомню, пьеса писалась в 1937, - но почти сразу Платонов оговаривается : а может и лучше, чтобы "голос" отца озвучивал другой актёр...
Интересно, кто-нибудь из постановщиков пьесы поймёт тонкий, экзистенциально-зеркальный намёк Платонова о том, что не только сын может "говорить" голосом отца, но и отец - голосом сына, т.е., что бог - лишь смутный, призрачный голос в душе человека, ибо не понятно, когда говорит человек, а когда - бог, ибо бога-то возможно и нет, и человек, в безумии и муке одиночества жизни говорит сам с собой, подобно звёздному Гамлету...

Иногда без знания "стебля" написания произведения, совершенно невозможно понять нужный тон повествования, цветение текста, а если учесть, что умершему отцу 38 лет, - возраст Платонова в момент написания пьесы, - то самые первые строчки, в которых есть нечто от начала повести Камю "Посторонний", выглядят довольно мрачно, особенно если учесть, что скончался отец в 1925, т.е., когда Платонову было особенно тяжело на душе и у него были мысли о самоубийстве, впрочем, и это не основное в пьесе : само обращение сына к отцу у него на могиле, в каком-то обнажённом градусе печали почти библейского вопрошания, окрашивает повествование в один из самых трагических тонов в мировой литературе, ибо сын ( человечество) пришёл на могилу своего отца ( бога), ибо, как сказал ещё Ницше - бог умер.
Всё дальнейшее повествование - экзистенциальный разговор человечества с мёртвым богом.
В стороне, в тёмном отдалении грусти, словно бы оперевшись о сумрак, стоит природа-мать, но мы пока ещё не знаем, жива ли она, или же это её призрак...

Хочется ещё сказать о совершенно пушкинском, почти библейском минимализме Платонова : каждый образ и слово - зерно, тепло и туго звенящее в сумраке нашей души, тихо прорастающее сквозь неё чем-то нутряным, сокровенным, что мы всё это время носили в себе, но боялись оглянуться на это.
Так толпа ругала Пушкина за его "скупость выражения", особенно в его "маленьких трагедиях", променивая его на сверкающие ложным блеском посредственности, кричащие фальцетом души о красоте.
Само начало пьесы - момент прорастания зерна, смысловая инверсия глубины текста, её тона, слова, стоящего над осыпающейся звёздами бездны ночи : росток пробился и мгновенно, сумрак и шум пространств, тени слов и чувств обступили его, нас, отбросив назад единую, милую тень, словно мы оказались в самой гуще событий и чувств за нами, перед нами - свет заходящего солнца, голос отца.

Начинается пьеса так : Отец, зачем ты умер?
Как бог в самом начале мира ответил первому человеку на земле - Адаму из сумрака листвы, так бог в конце мира ответил последнему человеку из сумрака земли.
Что ответил? Это не так уж и важно, ибо рядом покоятся другие люди, боги.. и все они умерли не потому что утомились от счастья, а ум от истины - устал, но потому, что жили как в бреду, словно в сне неразгаданном, и захотелось покоя, проснуться... а проснуться оказалось негде, да и... нечем : Меня здесь уже нет, сынок...

Любопытен "диалог" о тюрьме, враге человека и природе : отец хотел сделать счастье всему человечеству, но его посадили в тюрьму, дабы он замолчал ( вспомнили Инквизитора Достоевского с его Христом в тюрьме во время 2-го пришествия?), а сейчас упрятали и самую память о нём - в тюрьму и подполье жизни - в смерть.
- Кто есть враг человеку?
- человек
- А друг?
- грустный ответ отца - тоже человек...
Если бы врагом была только природа, тогда было бы легко...- шепчет сын, смотря на ветер и слезящиеся звёзды ( при постановке пьесы, хорошо было бы иногда смешивать, путать голоса, как путается на ветру листва : то исподом тёмным проглянет, то вновь улыбнётся небом...)
Но что значит, легко? сокрушить природу? Но чем, если человек её часть? Противопоставить себя ей, убить себя, нечто в себе, а-ля Кириллов из "Бесов", дабы стать богом?

И тут тенью слова Платонов выводит на "сцену" голос Достоевского, с его мыслью человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком

Отец говорит : Высший прекрасный человек - вот в нём тайна, которую мы не могли открыть
Почему "боги" не могли разгадать эту тайну?
Розанов бы сказал, что для этого бог должен был умереть, став человеком - Христом.
Бог-Христос понял эту мучительную тайну, и тоже умер ( словно бы кто её понял - обречён умереть), , открыв своей смертью довольно экзистенциальный лабиринт коридоров жизни и смерти, почти равноценных, зеркальных ( в них заблудился Кириллов : до сих по плутает., а за ним едко змеится тень его выстрела в себя...).
Итак : прежний человек - это враг природы, человека и бога, он нацелен на самоубийство себя, природы ( ибо её часть).
Это зверь и яд прожигающий всё с чем ни соприкоснётся ( в пьесе его олицетворяет служащий кладбища, слуга не только социализма, но и любого "изма", разоряющий это кладбище), а значит, нужен новый человек, не сверхчеловек, не богочеловек или человекобог, а именно человек с большой буквы, сын человеческий, кто вместил бы в своё сердце и печаль дальних и счастье ближних, живую память прошлого, своего отца...

И тут Платоновым проводится почти набоковская тема, но в фёдоровских тонах : пока мы помним человека, пока живём им до конца, целиком, и в жизни в смерти, - он жив, он тепло ощущается в нас, он воскрешён в нас.
Пока мы помним памятью искусства умершие далёкие звёзды, они тоже живы, они живут в глазах и на устах поэтов и влюблённых, читающих стихи о них..
Далее перед взором сына миражом мрачного сна проносится не то последний сон Раскольникова о трихинах вселяющихся в людей, не то творческий сон Байрона "Тьма" : Отец, даже если все люди озвереют, вопьются друг в друга и я останусь один на тёмной земле, я буду помнить тебя, я тебя не предам...

Планета летит в тёмном обмороке пространства. Жизнь летит...Сыны человеческие забывают своих отцов, матерей. Боги умирают, умирает и память о них, могилы зарастают грустью природы.
На глазах у сына служащий ( демон), ломает могилу отца : социализм, желая сытого счастья для людей, желает построить на слезах, на кладбище, парк развлечений, где будут пить компот, кататься на каруселях ( сама солнечная система, с цветными кабинками планет, похожа на грустную карусель, вращающуюся по привычке в вечере космоса, ибо парк закрыт и опустел...) и смотреть по вечерам в таинственный сумрак и дым вселенной : все люди, говорит задумчиво служащий, произошли из тумана вселенной...
Вспоминается известный эпизод из Карамазовых, когда Лиза представляла себе, что пьёт ананасный компот, смотря на распятого на стене мальчика...

Пьеса опубликована лишь в 1967 г., что неудивительно, ибо в ней можно уловить и голос из под земли "отца народов", и его "служащих", разоряющих не только святое кладбище, прошлое России, но и могилу самого "отца".
Кстати, Платонов опирался на вполне реальный потрясший его в молодости случай : разграбление в 20-х годах воронежского кладбища. Могильные плиты вандалы и "служители" растаскивали для стен и фундаментов частных домов.
Голоса мёртвых были замурованы в этом адском, строящемся Вавилоне социализма ( где каждый потерял свой голос, где смешались голоса...), вопия к живым и к звёздам, а живые люди жили среди голосов мёртвых, словно бы доносящихся с далёких звёзд за окном, не замечая их...
Символично, что опубликована пьеса в журнале "Звезда Востока", словно бы голос отца, бога, умер солнцем, но взошёл на заре утренней звездой путеводной, голосом его сына - человека.

Если бы мы смотрели пьесу в театре, то в конце хорошо было бы приблизить ночь и звёзды к героям пьесы : звёзды, словно бы тают, ласковым туманом склоняются ниже, окутывая людей, от которых остаются одни голоса, словно голые души.
Вот голос служащего пропадает, гаснет, словно бы зарываясь в холодную, бледную глину тумана, пропадает и голос милицейского ( ангела), гениально пригвождающего всю мерзость человеческого, слишком человеческого, с его потребительским отношением к человеку, природе и жизни. В его словах - самая изумительная в своём гротеске мрачного, почти кафкианского юмора интерпретация Сизифова труда самой жизни :

А это не вы в пригородном р-е кузницу сломали, а из кузницы баню построили? А потом увидели, что кузница тоже нужна, тогда разобрали баню и опять построили кузницу? И так разбирали и строили, - то баню, то кузницу, - пока весь материал у вас не истратился в промежутках, и тогда бросили строить, - не из чего стало

Камень точит гору, гора - втаскиваемый на неё камень. Человек, Сизиф, остаётся в пустыне наедине с ночью, своим голосом из темноты : голос тяжёл, истёрт, словно камень.
Вот, и голос истёрся, рассыпался безмолвием : нечего, нечего миру сказать. Сердце ещё бьётся, а в промежутках биения, - пустота, темнота, которая ширится, ширится, пока не обнимает прохладной тишиной равнодушия и бессмыслия сердце.
Тема баньки с её туманом пара, быть может тоже из Достоевского : банька с пауками, т.е. низведение жизни до смерти, до пожирающих друг друга и себя пауков.
Всё просто : для кого человек и природа лишь материал, кузница без души и без прошлого, тот обречён на самоубийство, обречён жить в никуда, в землю, в ночь.
А кто живёт дальше себя, всей бездной в себе, словно бы укачивающей и вон ту звезду на востоке, и те облетевшие листья, глаза милых животных, ближних и дальних, вплоть до сумеречного и немого отдаления смерти, трепетно сберегая чувства и голоса умерших, атеистов и верующих : Достоевский, Платонов, Набоков, Розанов, Кафка, Камю... тот живёт среди вечности, говоря с голосами умерших, ибо они тоже продолжают жить, смотреть нашими глазами на мир, снежную пелену звёзд, и разве так уж важно, что эти звёзды, на которые мы сейчас смотрим, погасли, смолкли миллионы лет назад?
Они есть, а значит, и мы есть, затерянные где-то среди звёзд, а меж звёздами, в вечере и осени пространств, звучат, светятся наши голоса, сердца, навстречу миру.

В конце концов, не так страшна смерть бога, как страшна смерть его слова, которое обняло человека, природу и жизнь : кто вспомнит человечество, когда его не станет? Да и не есть ли вся мучительная, ненужная призрачность слов искусств, религий, истин и влюблённых сердец, несущихся багровыми, косматыми кометами во тьме из вечности в вечность, лишь смутный шёпот памяти матери-природы о нас, ибо нас быть может давно уже нет на Земле?

Кого заботит практическая польза, извлекаемая из исследований космоса! Я бы не возражал, если б на полеты на Луну тратилось все больше и больше триллионов долларов. Могу порекомендовать только, чтобы наших веселых и бесстрашных космических спортсменов сопровождало несколько человек с развитым воображением, несколько истинных ученых дарвиновского типа, один или два гениальных художника — даже какой-нибудь серый поэт-осьминог, который в процессе познания нового мира может лишиться рассудка, но какое это имеет значение, ведь важен только экстаз!

Владимир Набоков

Набокова и Платонова, родившихся в один год, кроме ирреальной ряби теней повествования и страсти к перерождению - у Набокова - из куколки, в бабочку."Что есть человек, как не куколка ангела"?. У Платонова - Достоевско-Фёдоровские мотивы воскрешения человека из куколки погребального савана в новую, звёздную жизнь, - сближает ещё и любовь к луне, этому шафранному цветку в долине синей неба, на который устремлены мотыльки наших взоров, надежд.
Набоков был столь влюблён в луну, что специально даже купил телевизор, когда Армстронг высаживался на этот таинственный спутник Земли.
Вместе со своей вечной спутницей - Верой, быть может, тихо взявшись за руки, Набоков наслаждался этим нежным соприкосновением человека и луны, меланхолично и сладко приблизившейся ко всему человечеству.

Дальше...

Данный недооценённый фантастический рассказ с лунно оступившимся названием - ранний шедевр Платонова ( у Платонова всего 3 блестящих фантастических рассказа, чем-то похожих на созвездие пояса Ориона : "Потомки солнца", "Лунная бомба", "Эфирный тракт"), да и фантастичность в нём скорее в стиле Достоевского : внешний антураж невероятного даёт прорасти в мир фантастичности, безмерности души.
Кроме того, этот рассказ мог повлиять на роман Станислава Лема - Солярис, впрочем, повлиять он мог и на маленький шедевр Рэя Брэдбери - "О скитаниях вечных и о Земле" ( по крайней мере, он с ним прозрачно и тепло перекликается).

"У меня волос мягкий, как моё сердце : попробуй!".
Написано где-то в дневниках Платонова...
Сердце у главного героя - карее, мягкое, но... некому его потрогать.
Сердце смаргивает в ночь тишину и звёзды. Звёзды слезятся, текут над землёй.
Сердце словно бы погребено заживо под толщей чернозёмной ночи. Ему холодно и одиноко...
Петер Крейцкопф ( двойная символика фамилии : 1) маленькая, грустная деталька поршневого механизма. 2) отсылка к немецкому музыканту Крейцеру, больше известному по "Крейцеровой сонате" Бетховена), сын шахтёра, талантливый инженер, после ссоры с начальством оказывается в столице, которую он раньше не видел.
Радуга огней, реклам и фар автомобилей - похожа на отсветы далёких звёзд, на судорогу планет.
Вихрь жизни, света, для него нов, безумен и сладок.
Всё это похоже на "воскресение" из мёртвых из глубин земли, где он работал.
Да и имя его родного города отсвечивает смертью - Карбоморте ( если собрать все вымышленные Платоновым жуткие названия городов, то получилась бы идеальная страна смерти, экзистенциального ужаса перед смертью, страна, населённая несчастными, безумными чувствами, мечтающими эмигрировать к звёздам).

В этом сумеречном городе осталась любившая когда-то Петера его утончённая и милая жена - Эрна ( древнегерманское имя, означающее серьёзная, строгая и одновременно - сказочная. Розанов бы сказал : лунный эротизм затмения имени, за которым угадывается "луна").
Эрна окончила Сорбонну, овладела "последними цветами культуры", недоступных Петеру.
Что ей мог дать Петер? Своё карее сердце? Шёлковые переливы звёзд, похожих на траву на ветру, эту шафранно цветущую луну? Всё это сказка, пустота...
В вечере комнаты, в которой дым сигарет тёк межзвёздным туманом меж дышащих огоньков, серьёзные друзья Петера говорили : мы живём для того, чтобы знать...
Эрна тихо и грустно отзывалась из туманного полумрака кресла, с задремавшей на коленях книгой : люди живут не для того чтобы знать...
А для чего же? Чтобы... любить? Но где она, эта любовь и сказка жизни?
Сердце, рвущееся к звёздам, луне, заживо погребено в человеке, и некому его приласкать даже взором : одинокое, голое, слепое... оно так и умрёт в пустоте одиночества, если сам человек с ним не заговорит первым, коснувшись его в ночи, хотя бы через грудь - поцелуем.

Природа, живая, милая природа, как сказал бы Есенин, словно бы заключена в смирительную рубашку бетона.
Она томится и бредит, тихо раскачиваясь в тёмной пустоте, как этот клён у скамейки.
На скамейке сидит Петер и смотрит на ласково померцывающее созвездие Волóс Вероники, на луну.
У вечерней луны - профиль нежности любимого человека...
В дневнике Платонова : "он вошёл к ней в тесноту плоти и обмер. Это было много раз, но не бывало повторения"
Вселенная для Платонова - невеста, с прозрачной фатой лунной зари, скрывающей её нежный лик.
Образ полёта к звёздам на ракете в доверчивый, слепой и тёплый сумрак пространства - эротический мотив проникновения души человеческой в лоно природы.
А пока... пока наш герой, припав на колени возле скамейки, ласкает рукой звёздную росу на траве, карие цветы, похожие на глаза Эрны.
Что для нас любимый человек, когда мы любим? Целый мир. Во всём нежно и светло сквозят его черты.
Нам хочется обнять, поцеловать луну, цветы и звёзды... А если любимая тебя бросила? Но её милая, сказочная душа, эти звёзды, луна... останутся с тобой навсегда.

Творчество привело Петера к одиночеству и нищете судьбы. Он хотел открыть на других планетах новые, девственные источники духовной жизни, дабы зло, людская теснота и сумрак сердца - рассеялись, и человек больше бы нуждался в человеке.
Как тесно человеку даже среди своих мыслей! Сердце, цветы искусства и любви задыхаются в тесноте людской суеты...
Глотка, голубого, прохладного глотка неба, глаз любимой... Сердце, искусство жаждут простора и звёзд!
Петер приходит в научный институт с проектом "лунной бомбы" - летательного аппарата, могущего достигнуть луны и звёзд ( если зайти с чёрного входа в название рассказа, то оно покажется не таким уж и неудачным, а скорее апокалиптичным)
Заявление рассматривают, и просят его подождать.
Петер устраивается на испытание машины с новым двигателем. Его просят сделать 300 км по кругу и вернуться ( символика проста : расстояние от луны до Земли 300 с лишним тысяч км).
Петер летит по шоссе. Над ним, в пейзаже вечера, прозрачно и тепло текут листва, огни реклам и звёзды; природа, блаженно распятая, светло и невесомо замерла над ним : лучи заходящего солнца.
Сумрак памяти, вечер памяти. Горе прошлого сладостно тает, скорость увеличивается. Мир - рассыпается на нежные атомы звёзд, листвы, дрожи огней.
Вдруг, на дороге появляется корова ( у Платонова это символ природы). Резкий поворот руля, жизни, судьбы...
Лунное колесо - накренилось, вывернулось, оставив на влажном асфальте вечера тень и печаль.
Словно призрака, лучи фар выхватывают из сумрака очертание мальчика.

По пронзительности описания смерти, самого стыда смерти за саму себя, словно бы закрывающей своё бледное лицо ладонями ужаса, с Платоновым может сравниться только Достоевский и Эдвард Мунк.
Боль всего мира - на руках. Тяжесть ночи и звёзд - на сердце. Колосок звезды сорвался с неба...
Детская шапочка, с простой и синей надписью - океан ( запомните это).
Нежно перенесённое тело мальчика в машину. Сюрреализм нежной деликатности к смерти : страх того, чтобы трупик не трясся в дороге, чтобы его ничего уже больше не мучило!!
Платонов гениально описывает тёмное кольцо сокращающегося, дышащего радиуса трагедии и горя : внимательное молчание звёзд, листвы и сердца. Равнодушный, белый шум города вдалеке...
Кольцо, удавка трагедии и горя сжимаются. : выжженный радиус тишины.
Машина мчится сквозь ночь, сердце - вот-вот выпрыгнет из груди.
Тело мальчика, словно живое, трясётся на ухабах в конвульсиях : содрогание жизни, сердца героя.
Петер хоронит маленького мальчика в ночи, в ночь, возле дороги, похожей на взлётную полосу, уходящую в звёзды : тема шахтёра и земли мрачно повторяется.

Уже потом, в газетах, Петер прочтёт о безумном горе родителей, ищущих своего пятилетнего мальчика со странным именем - Гога Фемм ( нажмём на паузу рецензию и кое-что проясним. Платонов, при всём своём сложном отношении к религии, а в раннем Платонове было нечто есенинское, богоборческое времён революции, населял свой текст библейскими символами.
Гог, по Библии, это северный народ, перед концом света и пришествием Мессии напавший на Израиль : Гогу грозит неминуемая гибель от бога.
В художественном мире Платонова эта символика мрачно переворачивается : спасение природы ценой гибели человека. Океан на шапочке мальчика отзовётся в арктическом океане, в котором теряются горные рудники на дальнейшем пути ГГ. Символ прост : огромный электромагнит притягивает руду ( из символичной глубины 300 метров), с чудовищным, дьявольским рёвом вырывающейся сквозь разломы земли. : что есть любовь, как не луна жизни, притягивающая, пробуждающая, воскрешающая из тёмных недр души нечто инфернальное, древнее, что может как сокрушить человека, так и возвысить его, дав ему крылья?
Но человечество, увлечённое наукой, слепой жаждой знания, однажды может погубить природу и человека, человечность.
На этих рудниках, под предводительством Петера, от удара тока умирает 40 человек. Их тела на 5 машинах развезут к их скорбящим жёнам.
40 - число дней мытарства души после смерти, что намекает на спиритуалистическую тональность повествования, словно бы воскреснувшего из под земли - из шахты - ГГ..
Далее следует число 5. Умершему мальчику было 5 лет. На 5 месяцев был простой в работе над "лунной бомбой".
После сотворения луны и звёзд, бог на 5 день сотворил океан и душу живую : царство животных и растений.
Вот искомый рай Платонова, рай, ещё не заражённый, не развращённый человеком : луна, ласковые, доверчивые звёзды, и души чистые, живые растений, птиц и рыб в мировом океане)

В смысле библейской символики любопытно дальнейшее развитие сюжета.
Петера по ложным обвинениям сажают в тюрьму, и сюжет, отражённый в тёмном зеркале повествования, обретает обратные черты жизни Христа : смерть, воскресение, тюрьма, годы скитаний, детство, слияние с материей, матерью.
И если у Достоевского в его легенде о Великом Инквизиторе вновь пришедший на Землю Христос - никому не нужен, то у Платонова - "Христа" высылают, "депортируют" обратно в звёзды и смерть, откуда он и пришёл.
После всех мытарств судьбы и сердца, поседев, постарев, "потеряв детский интерес к ненужным вещам", потеряв всё на этой безумной Земле : любимую, здоровье, молодость... впадая в какой-то сон сердца и судьбы, подолгу проводя время во сне : жизнь, пёстрая суета - тает туманом, а жизнь внутренняя, сокровенная, сладко и легко несётся сквозь туман к милым звёздам - Платонов вводит в сюжет мотив Эндимиона и Дианы, луны, - Петер ставит ультиматум учёным : на луну должен лететь именно он, или "лунная бомба" вообще никуда не полетит.

Полёт в космос, сродни медленному погружению в прохладные воды ночи. Смерть - как возвращение души в мировой океан.
Незадолго до полёта, Петер открывает для себя нежный мир книг, голубые дороги сердца и взора.
И почему он раньше не знал всей этой живой красоты? Какой поэт в нём всё это время спал?
Старт корабля похож на светопреставление. 15 тысяч человек оглохли.
Словно в рассказе Брэдбери "о скитаниях вечных и о Земле", наш поэт отправляет на Землю сообщения о прекрасном и яростном мире.
Полёт состоялся 20 марта - въезд Христа в Иерусалим. Пальмовые ветви комет, похожих на цветущие узоры на зимних окнах, овевают нашего героя.
Угольно-чёрное небо. Самоцветы рассыпчатых звёзд. Светлая тишина и покой.
Петер слышит музыку, поэзию звёзд... И почему её не слышат на Земле? Или всё же влюблённые, поэты и дети её изредка слышат?
Но будут те, кто её никогда не услышит, оглохнув сердцем.
Звёзды и сердце Петера мерцают в гармоническом ритме, передавая звёздную азбуку Морзе.
Нет, учёные заблуждались - размышляет Петер, - космос - это живой океан, луна - тоже живая, и она пытается мной мыслить.
В уме проносятся странные видения а-ля Солярис : наш поэт видит, вспоминает чьи-то чужие воспоминания и мысли... Да, так и есть, это воспоминания погибшего мальчика. Смерти - нет! Его душа - жива, она в этих звёздах, в этом блеске планет...
Этот шёпот звёзд невозможно вынести долго. Тысячи мёртвых : Эдгар По, Достоевский, Ганс Гольбейн, Бетховен, Шелли... говорят ему что-то, нашёптывают о тайнах вселенной...
Звёзды и сердце сходят с ума, мерцают рваным ритмом, посылая на Землю нечто невозможное, фантастическое...
Что там, на краю млечного пути?
Ах, как же все учёные заблуждались!!
Как там у Набокова? "Мерцание звёзд похоже на трупное фосфоресцирование тела умершего ангела"
Да, я вижу ангелов, я слышу свет, луна - невыносимо, сладко близка.
Вернуться я уже не смогу, да и не хочу, я понял, я узнал... ах, что это?!!..

Где-то на далёкой Земле, тоже словно бы пущенной "ракетой" к самым дальним звёздам, одинокая и грустная женщина - Эрна, стоя возле скамейки под высоким клёном, прижав руки к груди, смотрела на волнующийся океан ночи, словно бы стоя на берегу ночи ( разумеется, это уже апокриф рассказа, как часто бывает с моими рецензиями, дописанный у меня в голове).
Её любимый был где-то там. Её любимого быть может уже давно трагически нет в этом мире...
Но почему этот мягкий ветерок так нежно касается её плеч? Почему опавший с дерева листок, ласковым мотыльком поцеловал её в шею?
Быть может, её любимый где-то рядом? Да, любимый теперь всегда будет рядом со своей милой Эрной, особенно тогда, когда она по ночам будет смотреть на луну.
Но поверит ли она в эту сказку жизни и любви?
Поверит ли она, что любовь - повсюду, что она тепло разлита в мире?
Ницше однажды сказал : бог умер. Солнце бога зашло...
Платонов мог бы ответить : быть может, бог и правда умер, ибо на Земле боги долго не живут, но есть в жизни нечто ранимое, мимолётное, до боли нежное, что подобно луне тихо отражает свет зашедшего солнца.

В моём сердце песня вечная
И вселенная в глазах,
Кровь поёт по телу речкою,
Ветер в тихих волосах.

Ночью тайно поцелует
В лоб горячая звезда
И к утру меня полюбит
Без надежды, навсегда.

Голубая песня песней
Ладит с думою моей,
А дорога -- неизвестней,
В этом мире я ничей.

Я родня траве и зверю
И сгорающей звезде,
Твоему дыханью верю
И вечерней высоте.

Я не мудрый, а влюблённый,
Не надеюсь, а молю.
Я теперь за все прощённый,
Я не знаю, а люблю.

Андрей Платонов

Трудная книга (как будто у Платонова есть простые), про которую не знаю, что сказать. Ученическое "понравилось" будет нелепо, восторженное "великолепно" будет неуместно. Наверное, про такие книги и говорить особо не надо, ибо если зацепили и запали в душу, то там и останутся навсегда:

чем-то надо человеку наполнять свою душу, и если нет ничего, то сердце алчно жуёт собственную кровь.

Странные особые люди, существующие в странной пустоте,  абсолютно свободные люди, которым осталось потерять последнее - жизнь. И они к этому всегда готовы. Представляете, этот народ, обходится даже без страданий и жалости к себе!

...весёлых трудно наказывать, потому что они не понимают зла.

...они не имели ничего, кроме любви друг к другу, потому что у них не было ни хорошей пищи, ни надежды на будущее, ни прочего счастья, развлекающего людей, и их сердце ослабело настолько, что могло содержать в себе лишь любовь и привязанность к мужу или жене, - самое беспомощное, бедное и вечное чувство.

Можно было бы принять книгу как упрёк современным потребляшкам, но это будет слишком мелко для такого многогранного произведения,  исполненного простой идеей: счастье для всех даром и пусть никто не уйдёт обиженным.

...будто он снова, как в детстве, находился перед будущей великой жизнью, готовый на мучительный, терпеливый труд, имея в сердце неясное, робкое предчувствие неизбежной победы.

По существу, сказать мне нечего, кроме одного: читать Платонова - привилегия, которая даётся трудом.

...так часто живёт рядом с нами незаметное блаженство.