Отзывы на книги автора «Андрей Платонов»

И я не знаю каков процент
Сумасшедших на данный час,
Но, если верить глазам и ушам -
Больше в несколько раз...
В. Цой

Вы верите в реинкарнацию? А в литературную реинкарнацию? В этой удивительной и полузабытой пьесе Платонова, долго считавшейся утраченной и написанной чуть-ли не в соавторстве с Пильняком в 1928 г. ( скорее всего Пильняк и Платонов действительно приступили к работе над пьесой вместе, но Платонов начисто подавил "соавтора" своим мрачным гением, оттеснив его на периферию своего вдохновения, быть может даже ужаснув его - как и последующих слушателей пьесы - своим печальным и гротескным абсурдом а-ля Кафка), повествуется о почти достоевском "случайном семействе", но главные герои, всё же - герои Гоголя, Тургенева и... Иеронима Босха.
Мария и её бедный муж Башмаков - почти Башмачкин из гоголевской "Шинели": у кого-то заводится в доме призрак, а у Марии - завёлся муж.
Несчастное, дрожащее существо, он всё так же продолжает выводить свои буковки на письменном столе, похожих на кротких и страдающих насекомых, поднимающихся по бледному стебельку, лучу пальца тёмными мурашами клякс, мечтать о тихом, растительном счастье... Боже! во что же превратился Башмачкин!
Это сама жизнь, придавленная истиной, или её отсутствием, ничего уже не желающая, и у этой жизни, словно в плену - бедная Мария, заменившая ему "Шинель", и Рудин, тайный поклонник Марии, тоже несчастный и неприкаянный человек будущего, которого быть может и нет, ибо жизнь, словно жена ГГ., мучается, и не может его родить.

Декорации пьесы изумительны в своём гротеске Северного Возрождения и сумраке чисто платоновского юмора: это не юмор, это удлиняющиеся от наступления вечера тени самой жизни, её боли: тенями грустно улыбается жизнь у Платонова, оглядываясь на холодок подступающей ночи, ещё миг, и тьма улыбнётся своим зловещим смехом, улыбнётся всем притихшим от ужаса человечеством, всеми слезящимися на ветру звёздами.
Представьте себе периферию жизни, самую дальнюю, метафизическую: на периферии млечного пути, нашей галактики, стыдливый и бледный шёпот звезды - наше солнце, а к ней, словно её новорождённый ребёнок, тепло и нежно прижалась Земля в пеленках облаков.

Это только кажется, что всё происходит в простой уездной русской квартирке, где живут жена и муж, где часто бывает несчастный любовник жены, а в дальней комнатке, словно маленькая луна, вращается в какой-то детской игре девочка Катя, 12-летняя дочка Башмакова от первого брака.
Девочка кружится в одиночестве сумрака, среди пылинок в луче, похожих на звёзды, расправив бледную юбочку лунной зарёй... откуда-то доносится шипение радио... кажется, что это белым шумом проросших колосьев звёзд заросла эта провинциальная жизнь Земли, летящей в сумраке немых пространств где-то на периферии Рая: радио шипит и бредит, словно ребёнок в жару во сне, комната зарастает звёздами, ровным, бессмысленным шумом незаселённых пространств.

На самом деле, в этой неприметной и бедной квартирке гротескно и грустно отразилась библейская история о Марии, Иосифе и рождении Христа.
Словно в хлеву под открытым небом, среди оскотинившихся людей, козлик о чём-то жалуется ветру, листва дрожит за окном, ворочаясь, словно в бреду то бледным сумраком испода, то лицевой стороной, улыбкой солнца и неба.
В квартире, словно сюрреалистическое отражение листвы и голоса козлёнка - тень голоса, - на столе порхает, ворочается листва игральных карт: Мария и её любовник играют в "Козла" ( думаю, про дьявольский символизм данного образа не нужно говорить); играют они, а рогатым "козлом", становится муж...
Но не жалейте мужа, этого бедного человека, он - выразитель обезличенного, ветхого, дореволюционного человека, думающего категориями пользы и сытости жизни, сердца и глаз: вроде обычный человек, работает, женат... но душа мертва, не просится к звёздам, в карее небо глаз любимой: она сыта этим миром до экзистенциальной, сартровой тошноты, его глаза - сыты женой, её мнимому, норовящему соскользнуть в вечность и ночь айсбергу бледного тела: оно белеет в водах ночи, о него разбиваются мечты и желания, равнодушные, тёмный волны рук... а под водами ночи, в грустной и обморочной глубине, скрывается громада таинственной, женской души, которую муж не может увидеть.

Эта душа женщины рвётся к звёздам, звёздами рвётся из мира прочь, по морю прочь: так и пошла бы по воде, по ночи, если бы могла, но, словно раненая в живот, она лежит на постели и стонет на шубе - той самой, которую снял в ночи призрак гоголевского Башмачкина с ужаснувшегося прохожего; к слову, совершенно набоковский приём, - ( муж заставил стонать), прижав руки к животу, чуть ниже живота... словно бы зажав рану, которая вот-вот закровоточит.
Кто её ранил? Муж, или жизнь, сделавшая её женщиной? что это за рана? Беременность...
Женщина хочет родить, хочет ребёночка, словно бы самим ребёнком, спиритуалистической частью её самой, она желает уйти дальше себя, к звёздам, в будущее... но муж - против, он созвал комиссию, заведующую абортами.
Он наводит беспорядок и хаос, дабы выглядеть ещё беднее.

У Блока, в поэме "12", у Есенина в стихотворении "Товарищ", есть образ Христа, его второго пришествия... в России.
Символично, что это пришествие, как и первое, заканчивается смертью Христа: уже не гвозди пригвождают его бледное тело к кресту, но гвозди пуль впиваются в его тело, пригвождая к ночи.
Платонов, любивший творчество Блока и особенно Есенина, избрал самую экзистенциальную мелодику трагизма данной темы второго пришествия Христа.
Он тоже может умереть, но...так и не родившись, словно бы он не нужен на этой безумной земле, где женщина, женственность - мученицы, а красота и слово - обречены на распятие.

До мрачной идеи смерти нерождённого бога, не мог додуматься и гений Ницше, Сартра, Камю..
Вы только представьте новизну трагедии: аборт Богородицы... Пьета, с мёртвым ребёнком у груди, с которой сочится ненужное миру молоко скорби...
Насильный аборт, и, как положено, на этой "казни" и "суде", присутствует свой "Пилат", жутко, в прямом и переносном смысле умывающий свои кровавые руки...
А ребёночек, горячим и нежным комочком под сердцем матери словно бы чувствует свою судьбу, и ручками, изнутри, тепло и грустно касается живота, словно бы желая вырваться из этого утробного кокона, этой смирительной рубашки самой плоти... он ворочается в какой-то мрачной бессоннице жизни, словно бы хочет что-то сказать, но... ещё не может ничего сказать этому миру, и лишь мать прижимает свою ладонь к его проступившей, словно при проявке фотографии, его ладошке на своём животе: словно бы руку, приложили к бледному стеклу ночи, к туману звёзд, и звёзды, как-то неземно и сладко откликнулись, заговорили, словно бы ты коснулся жизни на самых далёких, ласковых звёздах...

Разумеется, ребёнок не от мужа, а от кого? Грустный поклонник Марии, Рудин, думает, что от него, и умоляет мужа отказаться от аборта"швырнуть ребёнка в массы нельзя, он в воздухе раствориться, как падучая звезда".
Изумительный образ сближения звезды путеводной и рождённого спасителя, но звезда - падучая, ибо ребёнку не суждено родиться: жизнь и смерть, словно две звезды, бледно летящие навстречу друг другу, сталкиваются, обращаясь в ничто, в звёздную пыль на крыле мотылька ночи...
Что нам лабиринты снов и кошмары Кафки, когда у нас есть творческие сны Платонова?
Перед ними все кошмары Кафки, кажутся детскими, тревожными снами: если бы у сна были времена суток, то у Кафки всё свершалось бы днём, пусть и с мрачными тенями, тогда как у Платонова - сны-ночи, до которых сны Кафки добираются очень редко: ногу опустили в тень и ночь, словно в тёмную воду... и сразу обратно, в сумрак дневных теней.
(Но до подлинной "ночи" и "звёзд" нужно добраться ещё и читателю, т.к. в связи с тем, что эта пьеса ужаснула критиков во время платоновского чтения, Платонов не стал её дорабатывать и шлифовать, тем самым губя подлинный шедевр, но и в таком виде пьеса - шедёвр, как сказал бы Достоевский, и в данной рецензии я стараюсь подчеркнуть и отшлифовать некоторые символы и образы, невидимые в тексте, фактически, очертив контуры для полноценной и бережной постановки пьесы в театре)

Вы только представьте: женщина лежит на постели, она ждёт ребёнка.
Вдруг, словно бы мимоходом из Кафкианского сна - слышен бледный хлопок двери: кто-то дочитал "Процесс" и закрыл последнюю страницу... ладно, это был я, - дверь в её комнатке открывается и входят какие-то жуткие люди, которые должны решить, будет жить ребёнок, или нет: в этом смысле Платонов привносит в идею об аборте почти кафкианский трагизм осуждения несчастной и невинной жизни на смерть.
Они говорят с мужем о какой-то капусте, овощах, бумагах... копаются в белье, шкафу, под кроватью, тревожа несчастную женщину, переворачивая её, словно бы она что-то может спрятать...( всё это делается в тональности мрачных, в спешке нарисованных и смазанных улыбочек на декорации лиц из Набоковского романа "Под знаком незаконнорождённых")... а в это время речь идёт о жизни и смерти, словно от этой несчастной капусты, пыльных шкафчиков, белья, может зависеть, жить или не жить человеку на этой безумной Земле: человеческая жизнь обезличилась, стала вещностью, а не вечностью...

Руки, словно пауки из кошмара Свидригайлова, бегают в шкафчиках... ищут "бедность" у "бедных людей".
Такое чувство, что даже у вещей больше человечности, чем у этих людей, вещи словно бы стыдятся их и самих себя: вот, потревоженная простыня на постели сморщилась в печали, прикрыв глаза и отвернувшись, вот, дверцы шкафчика открылись, и... словно женщина, которую грубо, мерзко обыскали, в муке закрыла ладонями дверок своё бледное лицо.
От всего этого ужаса и абсурда самой жизни тоже хочется закрыть лицо... бледными ладонями страниц.
Разумеется, на таком накале трагизма и абсурда, ни искусство, ни жизнь, не могут долго продолжаться: происходит разрядка - безуминка улыбки темноты, теней ( как иногда бывает с человеком после перенесённого насилия или сильного отчаяния), чуть раскачивающихся у стены, словно несчастный, заброшенный всеми ребёнок.

Далее, феминистическое бессознательное души Платонова - в мужчине и в женщине душа всегда женского рода, - абсурдирует повествование, улыбающееся нам то тут то там строчками, звёздами, листвой за окном...
Женщины и мужчины равны? Революция? Так пусть метафизика революции пойдёт от жизни на периферию, к телу, и... если мужчинам так хочется "материала" для строительства будущего, то пусть рожают сами!
Платонов едким юморком обыгрывает библейское "И родил Авраам..."
И в самом деле, почему именно женщина должна рожать? В этой пьесе, в женщине - больше подлинно мужского, чем в иных мужчинах. Она мечтает убежать в лес и стать разбойником, нагонять ужас на город и мужчин, брать себе мужчину, как в древности, кочевники на лошадях, похищали женщин... после подобных мечтаний, Мария, в смутном, подмигивающем эротизме улыбчивых слов, продолжает: "И ездила бы верхом, как начальник милиции.."
Что желает женщина, инфернальное в ней, вековое? Судить мужчин, этот мир? Полоснуть грозовым кнутовищем по бледной спине ночного, порочного, скучного города?
Да, на периферии сознания и жизни, в разряженном, тёмном воздухе любви, дабы не сойти с ума от пустоты, невесомой равнозначности чувств и поступков, люди вынуждены играть в безумие, жить ему навстречу, не в силах выдержать его неумолимую и прохладную тень приближения.

Несчастный поклонник Марии спрашивает:

"Машенька, а может, ребёночек, мой... наш?"
Машенька, с какой-то озорной, подмигивающей улыбкой, чуть-ли не перекидывая яблочко в руках а-ля Ева, отвечает:
"Может и наш, знаю, что точно мой..."
Комиссия уходит. Остаётся некий Ащеулов, что-то записывая ( довольно забавные церковно-славянские обмороки слов случаются у Платонова в подобных фамилиях)
Машенька, загадочно улыбаясь, доедая выдуманное мной яблоко, говорит: "а ребёночек то может и от тебя..."
И в самом деле, Платонов, историю святого семейства обыгрывает в адовых тонах социализма, где ребёнок обезличивался и был порождением не частного, одинокого, но целого - всех и каждого: он - принадлежит всем.
С другой стороны, в этом есть нечто Достоевское: ответственность всех за всех.
Если бог, часть нас самих, то его сложнее распять, сложнее равнодушно смотреть на его смерть, даже если... мы заигрываем с козлоногим дьяволом, играя с ним в карты и в жизнь: инфернальный, тончайший символ Платонова, словно бы взятый им из "Гаврилиады" Пушкина.

В отличии от платоновской, адовой вязи его повестей и рассказов, данная неотделанная пьеса, кроме того лишённая нескольких страниц, сильна иным: бессознательной мастерской гения.
Евангельские образы подняты на немыслимую, тёмную высоту, сорвавшись с неё в свободном падении.
Суд над комиссией, постановившей "рожать", назначил их "волхвами", приносящими "дары-алименты" матери.
Сам суд - носит гротескно-эротический характер: если бы Фрейд присутствовал на этом суде, то, переведя взор с женщины, кормящей младенца грудью посреди суда, с какой-то безуминкой ухмылки, записал бы что-то о Достоевском и аде изнасилования богородицы.
Платонов вводит в пейзаж повествования мрачный эротизм, "антисексус", в образе "корня", похожего на половой орган мужчины, который некие крестьяне принесли в суд, что-то не поделив: образ до безумия прост и похож на жуткий сон об оскоплении, осознании мужчиной, какую боль он приносит женщине, самой жизни - это тоска о Древе Жизни и таинственных, змеиных корня, о желании духовного зачатия, чистой, бестелесной любви.

Кто реальный отец этого таинственного ребёнка? Неизвестно. Храм разрушали во время его зачатия...
Кто отец этого безумного мира? Бог и сам мир поставлены под сомнение, и голоса героев в конце - похожи на голоса призраков в конце мира.
Постановщикам пьесы, точнее, актрисе, играющей Марию, придётся проявить всё мастерство, дабы удержаться на протянутом канате развязного, смешливого тона и трагедии героини: канат протянут нитью падающей звезды над ночью, по которой идёт несчастная, полубезумная женщина, ставшая инфернальницей а-ля Настасья Филипповна, мечтающая о конце этого безумного мира, в котором она рожала не в новозаветном хлеву среди милых животных, а в социалистическом хлеву среди человекоподобных зверей и бесов.
Так иногда после судорог отчаяния человек затихает на миг, словно не чувствуя тела и жизни, а чувствуя лишь сердце, открытое всем ветрам и ночам, и начинает как-то жутко смеяться сквозь слёзы, веселиться, бежа от себя, дурачиться на периферии своего существования, танцуя над бездной рушащегося мира, подобно русалочке из советской экранизации сказки Андерсена.

Концовка пьесы мрачно ужаснёт и заставит сжаться сердца не только верующих, но даже самых хладнокровных атеистов. Это похоже на логичный - судя по миру, в котором мы живём, - апокриф конца мира.
Солнце распято на небе. Солнце склонило лицо, отвернувшись. Голени света перебиты, тело солнца бессильно, невыносимо свободно поникло.
Тишина и ночь поменялись местами, звезда сорвалась тающей льдинкой робкого слова...
Вы никогда не думали, загадывая счастливым взором желание, что это, быть может, сорвался целый мир, чужое солнце?
Мать Тьма, и крик в темноте, окаменевший крик темноты...

Не могу сказать, что повесть мне не понравилась, но она настолько депрессивная, прям грусть-печаль. Она настолько тягучая, вяло текущая, как стоячая вода в реке.

Вроде история про жизнь молодого человека, про его возвращение домой после войны, про то, что его ждет дома стареющий отец, про его давнюю любовь к девушке, про женитьбу на ней, про возможное семейное счастье, а как-будто всё застыло и не движется.

Возможно, в этом и есть прелесть такого небольшого рассказа, в котором уложился огромный пласт жизни человека, вместе с тем, истории, создающей впечатление отсутствия этой жизни.

Если бы Достоевский прочитал конец этой повести, то ему, а точнее, Свидригайлову, ад представлялся бы не тёмной баней с пауками, а... страшно и сложно придумать этому приличный эвфемизм.
Попробую намекнуть : у де Сада в 120 дней... нет, слишком в лоб. Оскару Уайльду снилось в тюрьме... нет, опять не то.
Ладно, чёрт с ним, скажу напрямик : в тусклую и душную камеру заключения главного героя, вошёл здоровенный, словно паук, мохнатый и отсталый в развитии палач-гомосексуалист, заявивший с жуткой улыбкой, что "справится" и без топора.
Честное слово, в этот момент герой повести рад был выбрать судьбу "Цинцинната" , из "Приглашения на казнь" Набокова : сделанные своими руками декорации мира, рушились на глазах, но в их темно и сладко приближающемся горизонте событий, мерцали не светлые лики подобных ему, казнимому, на руинах декораций мира и жизни, свершалось иное...
Почему Платонов выбрал этот странный финал, эту жуткую казнь? Ещё у де Сада, да и в легенде о Содоме, когда его жители хотели надругаться над ангелом, чувствуется не столько поругание самих основ природы, сколько экзистенциализм бесплодной, тупиковой, абсурдной страсти и жизни, одинокой до суицида и бреда судьбы.
Не хочется тут говорить о привычной связи для послереволюционного времени в сравнении Петровских тяжёлых времён ( а повесть относится к этому времени), и времён социалистических.
Является ли социализм, царизм, или же иной чрезмерный "изм", насилующий вечно-юную душу, судьбу и живую природу, подобным символом экзистенциального порока и казни ?
Итак, герой этой повести - написанной почти славянской вязью, напоминающей какую-то стилистически-грустную степную позёмку, которой удивятся многие, знакомые с "привычным" стилем Платонова, - англичанин Бертран, отправляющийся в российскую глушь, для постройки шлюзов, ради которых он угробит свою судьбу, сотни чужих судеб и слишком многое в природе. И ради чего ?
Единственная связь его с цивилизацией и "жизнью" - нежные письма к жене Мери, оставшейся в Англии, что в некоторой мере наводит на размышления об автобиографичности этой повести, т.к. и жену Платонова звали Марией, а он в то время работал мелиоратором в тамбовской глухомани.
А ведь герой хотел всего лишь повенчать любовь и быт, бытие, став для любимой, её сердца и жизни, Америго Веспуччи; сердца, для которого он - дороже жизни, а значит, он должен стать интереснее этой жизни.
"Ежели б в тылу имелась достоверная любовь - восклицает герой, - тогда бы каждый пешком пошёл хоть на луну !"
К сожалению, Мери не осталась ему верна... к сожалению, душа и муза, находящиеся в своей голубой и туманной дали, тоже нам изменяют, и не так уж важно - страшно даже подумать ! - с кем.
Право слово, иногда кажется, что у тела и души ведётся переписка, похожая на грустную переписку героев повести.
Душа-иностранка... Но и тело порой ощущает себя этим "иностранцем", которого судьба занесла ̶и̶с̶к̶а̶т̶ь̶ ̶п̶р̶и̶к̶л̶ю̶ч̶е̶н̶и̶й̶ ̶н̶а̶ ̶з̶а̶д̶н̶и̶ц̶у̶ ̶ в забытые богом и чёртом дремучие окраины мира. Что делает человек на этой земле ? Быть может, такой же абсурдный труд, как и герой повести, вочеловечивая природу, и расчеловечивая человека ?
Где этот живой баланс между построением рая на земле и счастья, свободы в творческой душе ? Чертежи для рая и вечности, у нас всегда в кармане, но где, с кем, и из какого материала их сделать ?
И в самой душе не все то шлюзы сделаны, не все окна прорублены в Старый и Новый свет :

открыть окно - что жилы отворить...

Ах, может статься, что любимая Мери - призрак любимой - будет ещё долго получать письма от "призрака" своего возлюбленного, которого так непоправимо и страшно уже давно нет на земле.

Рассказ Андрея Платонова представляет собой рекламную брошюру аппарата "Антисексус". Механизм действия его и схема не представлены, а потому у меня сложилось мнение, что это нечто среднее между резиновой бабой и вибратором (не владею информацией когда эти... хм... " штучки" были изобретены, до написания рассказа или после).

Цель данного изобретения помочь всем страждущим гражданам общества в урегулировании полового влечения. В век развития прогресса необходимо уничтожить сексуальную дикость и внести покой в разгоряченные души. Прибор несет в себе и финансовую выгоду, ибо женщины недешево обходятся, один только конфетно-букетный период чего стоит, а далее и того хуже. Опять же решается проблема выплаты алиментов, она просто отпадает за ненадобностью. Удобство "Антисексуса" вне конкуренции в период дальних путешествий или же на фронте. А антисоциальные элементы общества, представители самой древнейшей профессии (я не о журналистах), просто отомрут за ненадобностью. Цены на аппараты варьируются в зависимости от индивидуального или группового потребления и назначения по половому признаку. Кстати, для женщин дороже. На резонный вопрос "почему?", ответ в рекламном проспекте не найдете.

Далее следуют положительные отзывы от известных бизнесменов, политиков, ученых, общественных деятелей и лишь один голос против. Чарли Чаплин:

Я за фактическую близость людей. Я за живое, мучающееся, смешное, зашедшее в тупик человеческое существо, растратой тощих жизненных соков покупающее себе миг братства с иным вторичным существом.

Из аннотации к рассказу : "Объектом платоновской сатиры выступает потребительская мораль и попытки ее распространения на Россию в первое пореволюционное десятилетие." А может это сатира на наше современное общество? В сегодняшней жизни так мало живого общения. В искусственно созданном мире, единственное, что еще не стало виртуальным, как бы в противоположность платоновскому рассказу, это секс (или я отстала от жизни). Даже страшно представить, что произойдет с человечеством, если на день или час пропадет "всемирная паутина". Работа, учеба, приобретение товаров, знакомства - вся жизнь в интернете. С друзьями уже не встречаемся и даже не перезваниваемся, а переписываемся. Хочется поддержать Чарли Чаплина и крикнуть "Я тоже за живое общение!"

«Адский дух иль тварь земная, — повторил я, замирая, —
Отвечай мне: там, за гранью, в Небесах, где всё — простор,
И лазурь, и свет янтарный, — там найду ль я, благодарный,
Душу девы лучезарной, взятой Богом в Божий хор, —
Душу той, кого Ленорой именует Божий хор?»
‎Каркнул Ворон: «Nevermore!»

Эдгар По. "Ворон".

Тихий, исполненный светлой, прустовской грусти рассказ, в медленных строчках которого, в неком спиритизме воспоминаний повествуется о вечных скитаниях души человеческой в поисках своей утраченной любви и красоты мира, а именно, об утрате любимого человека, и памяти сердца, что бьётся в ветер и ночь, бьётся ему навстречу.

Герой рассказа познакомился со своей милой Наташей когда она в кафе наливала ему в кружку пиво ( имя героини - реверанс бессознательного Андрея Платонова в сторону Наташи Ростовой из "Войны и мира" и рефлексии Андрея Болконского на войне, через которую прошёл и сам Платонов. Действие рассказа происходит в Ростове).
Он не замечал её до этого, как и многие из нас не замечают в мире своей любви, души, красоты мира, живя и скользя сердцем и взором по голубой пене дней, но однажды, девушка грустно вздохнула о чём-то, наш герой взглянул поверх пены, увидел её, пена перелилась через край кружки и бледно пролилась на стол... так они полюбили друг друга, стали жить навстречу друг другу, и он назвал её своей Афродитой.
И как человек в одиночестве не может понять смысл жизни, увидеть истину в мире, так и в любви человек порой теряет себя и любимого человека, живя навстречу миру и счастью людей, желая сделать всё человечество соучастником своей любви.
Как сказал Платонов : немое, тёмное горе вселенной может понять, высказать и одолеть лишь человек, и в этом и состоит его обязанность. Хочется добавить - любящий человек.
Человек полюбил, он счастлив... но грустные звёзды над ним продолжают всё также одиноко светить, словно в стихе Лермонтова о чём-то светло перешёптываясь друг с другом, возможно, мечтая о человеке и жизни, ибо и звёзды мечтают забеременеть жизнью.
Тихие, бледные лица цветов под ногами всё также грустно качают своими головками на ветру и смаргивают в вечер росу и первые звёзды.
Каждая былинка, звезда - тоскуют о любви, но не всегда могут это высказать, и как же они счастливы, когда их касаются руки и глаза влюблённых, слова поэтов!
Любовь для мужчины, как сказал Андрей Тарковский, это потрясение и творческая мука, парусом крыла бесприютной птицы ныряющей в синеве небесных вод, в поисках бури, словно в стихе Лермонтова о паруснике, на который намекает и герой рассказа, ибо мужчина желает женщиной обнять и поцеловать целый мир, который блаженно и трагически распался при встрече с ней. Любовь для него - путеводная звезда в ночи его жизни.

Гюстав Моро - Рождение Венеры.

Дальше...

Любовь для женщины - обнять и поцеловать в устах и сердце одного мужчины целый мир, ибо в нём одном блаженно и тепло собрался распавшийся когда-то мир..( в этом смысле любопытно сравнить два рассказа Платонова : "Афродита" и "Фро", зеркально повествующих об утрате мужчиной - женщины, и женщиной - мужчины)
Как устранить это вечное противоречие в отношениях?
Любимая, словно бог, Афродитой невесомо ступает по отражённому, тёмному небу воды к тебе навстречу, ты робко идёшь к ней, не веря своему счастью и чуду любви, смотря с лёгким испугом на то, как под тёмной гладью вод мелькают жуткие тени чудовищ... но в какой-то миг ты оступаешься, тонешь в небе и заботах мира, и любимая трагически отдаляется от тебя, и над твоим лицом смыкается звёздная пена.

Есть тёмные силы в мире и в душе человека, что ненавидят жизнь и любовь.
Ещё в ранней юности наш герой ощутил в себе тёмные бездны чувственного мира, в которых сладко тонуло его сердце, растрачивая в воды ночи и бледный, жаркий песок женского тела своё тело и душу.
Но Афродита спасла молодого человека от тёмной бездны в себе.
Чуть позже, в послереволюционное лихолетье, Назар Фомин ( Г.Г.) построил электростанцию, словно бы физически претворив в жизнь ту силу света и любви, что вспыхнула в его душе, осветив бездну, и теперь этот свет согревал людей.
Но появился некий тёмный человек, который сжёг электростанцию. Это был тёмный ворон, вестник грядущей трагедии человечества и разлуки Назара с Наташей.
Была другая девушка, в глазах которой тихо проступила пена слёз от горя по этой утрате. Она предложила своё приданное на постройку новой электростанции, и это было похоже на то, как если бы она, словно невеста Христова, выходила замуж за всё человечество, за его светлое будущее.
Назар хотел поцеловать её в щёку, но, постеснявшись, поцеловал её в тёмные, тёплые волосы возле уха.
Афродита стала ревновать Назара... нет, не к этой милой девушке, но к человечеству, красоте новой жизни, невесомо шедшей по пене ночных городских огней в приливе ночи.
Жизнь текла своим чередом. Влюблённые расстались.
Как это иногда бывает с музой и даже нашей душой, Афродита изменила Назару, тоскуя по простой земной любви и теплу мужских объятий.
Она снова вышла замуж, но ей жилось не сладко, да и Назару жилось тяжело, пусто, но он продолжал её любить, ибо чувствовать любимого человека "жителем своего сердца" - уже счастье ; так планета и звезда чувствуют немое счастье жизни в себе : населённое любовью сердце, словно алая планета, чувствующая жизнь.
Афродита вернулась к Назару : жизнь, звезда путеводная, поцеловала "планету", сердце (нежный апокалипсис любви), ибо и планета жива, когда одухотворена любовью.
Но алая звезда войны и зла мрачно взошла над миром, расплескав над землёй свои тёмные крылья, похитив красоту, Афродиту.
Назар ушёл на фронт, а Афродита пропала в суматохе войны. Их город разрушен, сожжён. Жива ли, мертва ли его Афродита? Назар пишет ей нежные письма, словно выпускает в небо и ночь белых, доверчивых птиц.
Он пишет письма ветру, звёздам, цветам... он мучительно ждёт её письма - все солдаты в роте, кроме него, получают письма от своих любимых, - но в ответ - пустота и холодное мерцание звёзд.
Словно в неком пантеизме любви, Назар Фомин ( дивный символизм Платонова, отсылающий нас к христианскому городу Назарету и Фоме неверующему) желает по нежной ряби вещей и природы проследить жизнь и "воскресение" своей любимой, он ловит каждый тёмный звук в природе, словно сигнал с того света её милой души ( обыгрывая образ Афродиты, Платонов проводит героя по всем временам года, выводя его к вечной весне духа и жизни).
Если любимая мертва, в природе бы эта утрата была заметна, она бы трагически отозвалась на неё.
И вот, наш герой спрашивает о душе своей Афродиты у звёзд, перелётных птиц и голубых цветов, похожих на её глаза, смотрящих на него из тёмной земли, но цветы отворачиваются от него на ветру, молчат, молчат и звёзды, о чём-то грустно моргая..

Но разве можно утратить то, что было для тебя всем? В самой поруганной красоте мира светло, словно бог, разлито тайное присутствие Афродиты.
Сверкающая, лёгкая пена цветов словно бы хочет что-то сказать, но... говорит лишь со звёздами, а он не понимает их языка, не верит их ответам...
Он идёт по пене цветов, идёт по разрушенному и освобождённому городу, садится на скамейку, где он вместе с любимой, обнявшись, смотрели на звёзды, мечтали, любили.
Ах, упасть в цветы, обнимать цветы и землю, по которой она ходила, целовать голубые, нежно вздрагивающие глаза цветов... Любимая! Жива ли ты? - доверчивое эхо грустно шепчет в их разрушенном доме : жива, а ты ?
Простёртый на земле человек, трагически сжавшийся в живой кулак тела, сжимающий голубой цветок.
В руке человека, меж пальцев, течёт, ссыпается на землю тёмный пепел его воспоминаний, ночи. Тёмная пыльца ночи, над которой бледными мотыльками порхают уставшие веки его глаз.

Джордано Бруно писал, что не душа находится в теле, но тело в душе.
Может, не бог и пьянящая красота мира, которую зовём мы душой, находится в нас, а мы находимся в душе и красоте мира, в боге?
Где красота и любовь - там и душа наша.
Подобно ребёнку, словно убитый солдат, Назар лежит в цветах, словно в душе своей любимой, в животе которой порхают бабочки его любви, их любви.
Они были вместе, он вновь родиться для новой жизни и счастья мира.
Есть в мире та красота любви, которая спасает мир от войны, и человека от тёмной бездны в себе.
Она одна нам говорит о том, что смерти - нет, для любящих, смерти и зла - нет. Они лишь ночь, над которой прозрачно и светло дышит пена звёзд, а над звёздами, царит одна лишь любовь.

Эта удивительная фантазия Платонова, похожа на какую-то русскую "Эврику" а-ля Эдгар По, только бесконечно лиричнее и грустнее, с размахом "Сна смешного человечества" Достоевского : печальный апокриф грядущего, в котором вся история человечества, проносится на нескольких страницах.
Огромная заря, накреняется колоколом, зачерпывает ночь, и в этой тёмной пустоте, Земля, языком ударяется в зарю : вся природа, словно мать, немо кричит о чём-то, но её не слышат.
Что-то в жизни полыхает огнём безумия, но так далеко, что это кажется тихой путеводной звездой, и ночь представляется "песнею звёзд".

Нежный, печальный ребёнок, и его любящая мать. Прижаться к тихому теплу матери, смотреть на холодный свет звёзд, плеск листвы за окном, и бояться заснуть, ибо вдруг, вот сейчас, в мире сбудется, свершится на миг что-то самое главное.
Голубые, чистые сны ребёнка, и тёплая, словно бы целующая улыбка матери, наблюдающая, как в её ребёнке свершается чудо :

тёмные, неудержимые, страстные силы мира входили в его душу, и превращались в человека.

Что-то грозное, звёздное проносилось в душе, и к этим силам тянулась душа, обнимала их, росла в небо, в звёзды.
Но проснувшись, душа забывала об этом. Но мать улыбалась чему-то, целуя глаза своего ребёнка, в которых отразились небо, солнце и что-то ещё...
Мальчик вырос, со всем напряжением нежности, полюбил девушку. В душе, между двумя душами, начало сбываться, прорастать в мир нечто чудесное, вечное... Но любимая умерла, и руки, словно крылья, опустились.
Вспомнились тёмные, звёздные силы в душе. Захотелось восстать на природу, бога, их холодные, чёрствые, окаменевшие истины - словно бы доставшиеся нам от другой, погибшей вселенной, - немо белеющие из тёмного тела земли, изгибами крыльев мёртвых ангелов, словно допотопными силуэтами бивней.
Далее события принимают черты пароксизма философии и души. События, в которых сон Раскольникова и Легенда о великом инквизиторе, полыхнут на миг, и сорвутся, отдалятся нежно накренившимися звёздами, и солнце тихо поцелует Землю.
Но душе героя рассказа и этого мало : ради любимой, ради спасения её души из смерти природы, она готова всё сокрушить на своём пути, переделать самый лик земли и человечества, снизойти Орфеем в ад хаоса, на который, словно стихшая музыка звёзд, будет разложен весь мир, и из этой изначальной, просиявшей тишины, создать новый мир без ада и бога, но мир божественный, с неугасимым жаром любви, в которой бы слилось всё человечество, чтобы цветы, звёзды, люди... обратились, вернулись в состояние ликующего света, пронзающего всё и вся.
И для чего было замыслено это грандиозное переустройство мира и бунт, какой не снился Прометею и Люциферу?
Да чтобы душа воссоединилась с душою любимой, о чём-то немо говорящей из грустного света, ставшего цветами, звёздами, зорями...

Кадр из короткометражки Александра Петрова "Сон смешного человека", по одноимённому рассказу Достоевского.

Саундтрек к рецензии

Дописывал рецензию под звучащий в голове саундтрек к фильму "Пекло" ( 2007). Общий фон музыки и трейлера, думаю, подойдёт и к рецензии. Пульс музыки и рецензии совпадает.

️ Машина «ИС», единственная тогда на нашем участке, одним своим видом вызывала у меня чувство воодушевления; я мог подолгу глядеть на неё, и особая растроганная радость пробуждалась во мне — столь же прекрасная, как в детстве при первом чтении стихов Пушкина. ️

⠀
Мне кажется, определение «прекрасный и яростный» к нашему сегодняшнему миру тоже отлично подходит.

Последние дни читаю советскую литературу и, в сравнении с моим обычным кругом чтения, очень осязаемо чувствую, какая она всё-таки самобытная. В первые десятилетия после распада СССР было принято открещиваться от советской культурной традиции, игнорировать её, но сейчас, мне кажется, уже можно оглянуться назад и увидеть советские тексты по-новому. Кроме топорного соцреализма были там и уникальные сюжеты, методы, стили, которые не могли родиться ни в каких иных условиях. Тексты Андрея Платонова, например.

Если вас пугают «Котлован» или «Чевенгур» (меня пугают), можно прикоснутся к Платонову через рассказы. «В прекрасном и яростном мире» хорош для этого:в нём уникальный стиль Платонова уже ярок, но ещё не настолько, чтобы ослепить читателя. Прочла его сегодня, и это такое удовольствие! Совсем другой регистр языка, мышления, восприятия!
-----

Долго думала я над этим драматургических произведением...и поняла, что моё восприятие пьесы отталкивается от некоторых исторических знаний эпохи и прочитанного у Платонова. Казалось бы, все гармонично здесь, но какие-то мои претензии все же имеют место быть. К примеру, мне сильно чужда тема пьесы, мне крайне неприятны все её участники, мне жуть как противень описываемый период истории. Все перечисленные ощущения составляют субъективную оценку. Зато я по-прежнему восхищаюсь стилем и языком Платонова, и продолжив знакомство с его драматургическим наследием.

Река течёт — не спросит, земля лежит — не дышит, а человек меж ними мечется, как искра в ночи. Так и Бертран Перри, инженер английский, закинутый волею Петровой в дикое русское раздолье, чтобы Волгу с Доном свести. Да не сводятся реки по указу, не гнутся земли под линейку. И стоит иностранец посреди степи, словно посланник иной веры, с циркулем да чертежами, а вокруг — ветер, глина да людская немота.

Платонов пишет славянской вязью, тягуче, словно смолу жуёшь. Каждое слово — будто камень, обточенный водой, гладкий, но тяжёлый. И в этой вязи — вся русская судьба: и царский указ, и крестьянская потная спина, и инженерская тоска по порядку, который здесь невозможен.

Государь велел — народ вздохнул. Копали, рыли, мёрли. А потом и вовсе взбунтовались, потому что нельзя землю перехитрить, нельзя людей превратить в шестерни. Платонов знал это не из книг — сам мелиоратором был, сам видел, как крестьяне с вилами против советских указчиков вставали. Так и в «Епифанских шлюзах»: инженер Перри — словно сам Платонов, что пытался разумом измерить русскую жизнь, да только наткнулся на её тёмную, дикую сердцевину.

Здесь нет победителей. Канал не построен, инженер казнён (хотя в жизни — уехал в 1715 году). Осталась только степь, река да ветер.

Платонов пишет так, будто слова его — не буквы, а глина, из которой лепится мир. Нет здесь гладких фраз, нет удобных мыслей. Всё — шершаво, неудобно, но правдиво, как старая икона, на которой лики святых проступают сквозь копоть. Есть в русской словесности книги, что не просто читаются, а 'впускаются' в душу, как вода в иссохшую землю. Таково слово Платонова — тягучее, как речной ил, горькое, как полынь, и светлое, как утренняя роса.

Его язык — как древнерусская повесть, где каждое слово — не просто звук, а знак, за которым стоит целый мир. Читаешь — и кажется, будто слышишь голоса тех, кто давно в земле, но чья боль и надежда всё ещё живут в этих строчках.

«Епифанские шлюзы» — это повесть о 'неудавшемся чуде'. О том, как человек пытается перекроить природу и историю, а они смеются ему в ответ. О том, как власть ломает людей, а люди ломают замыслы.

Платонов знал это 'на собственной шкуре' — в 1924 году он, как и Перри, 'мерял русские дали шагами', рыл каналы, 'унимал крестьянский гнев'. И потому в повести — 'не вымысел, а исповедь'.

«Епифанские шлюзы» — не о прошлом. Они — о вечном :

- о "цене преобразований",

- о "трагедии тех, кто их осуществляет",

- о "языке, который становится мостом между эпохами".

Читайте Платонова.
Страдайте с ним.

Возрождайтесь...

В век, когда космические корабли бороздят Большой театр…
Это правда я хватила лишка. Чуть раньше все было. Во времена Лиги наций, Резерфорда и радио.

Так вот, не хотите ли ознакомиться с рекламным проспектом французской фирмы, производителя препарата «Antisexus».
Превратить половое чувство в благородный механизм и дать миру нравственное поведение – вот такие, эпохальные задачи ставит перед собой производитель.
Идя навстречу новому покупателю – обитателю советских стран, фирма гарантирует скидки членам профсоюза (для того времени актуально!) до 20% и рассрочку до 1 года.

А вот дальнейшее мне, как представителю женской половины человечества, не понравилось.

Для женщин идут те же три типа прибора, тех же назначений, лишь с удорожанием на 15% против указанных цен.

Что за дискриминация по половому признаку?! Видимо, чувственное наслаждение вызвать у нас сложнее даже бездушному аппарату.

Вы также ознакомитесь с мнениями знаменитостей, в представлении которых нет надобности, их имена уже впечатляют. Есть правда среди них те, явно отсталые представители человечества, не верящие в возможность и необходимость технического прогресса, высказывающие свое отрицательное отношение. Но поверьте, их так мало!
И они, явно из этого числа:

Любовь, как установила современная наука, есть психопатическое состояние, свойственное организмам с задатками нервного вырождения, а не здоровым деловым людям.

Перевод с французского осуществлен Андреем Платоновым в 1926 году.

Это такой драйв - это небольшое блистательное произведение. А еще, прикольно, знаете ли, читать Платонова после Пруста. Головодробительное сочетание.