Отзывы на книги автора «Александр Кабаков»

на редкость удачный сборник! Обычно сборники неоднородны: хороши пара-тройка, а остальные "в нагрузку", как перловка, макароны и морская капуста в советских продуктовых наборах (см. ссылку 1), в данном случае уместно такое сравнение, как мне кажется. Но тут понравилось всё, в большей или чуть меньшей степени, но всё. Это редкий случай.

В этом сборнике собраны рассказы-воспоминания об СССР разных авторов, и каждый рассказ хорош по-своему! Например, рассказ Ивана Цыбина "Секретный конструктор" или Елены Колиной "Свои – чужие, или Папины дочки", или Шамиля Идиатуллина "Стране нужна бумага". или Алексея Сальникова "Лагерь и поход", или... да все они хороши!

трогателен первый рассказ, "Райцентр" Михаила Шишкина, поэтичный и грустный

С утра, как обещали, снегопад пристал к глазам, как прирастает вата к порезам. Точит об асфальт лопаты, сгребая снег в сугробы, взвод солдат. На постаменте замер адвокат, под ласку вьюг подставив лоб Сократа. Кругом, набросив белые халаты, прохожие с авоськами спешат. Свистком и жезлом правит всей зимой в заснеженной ушанке постовой. И кажется, фигурному портрету стоять века с протянутой рукой. Но в рыхлый наст упавшую монету так иль иначе прикарманит лето.

очарователен рассказ Драгунского о стеклотаре (отличное решение, кстати, и такое экологичное с этими стеклянными бутылками). Интересные факты в рассказе Александра Васильева "Перелицовка" про одежду и моду: почему все были такими рукодельницами в СССР (спойлер: по нужде)

В Советском Союзе существовало понятие дефицита, который мы испытывали повсеместно – в приобретении ткани, обуви, косметики, парфюмерии, аксессуаров… чего угодно. Модницы, не имевшие возможности пользоваться услугами портних-надомниц или мастеров из ателье по пошиву одежды, были вынуждены самостоятельно кроить, шить, вязать и вышивать в домашних условиях. Именно дефицит заставил огромное количество советских женщин самозабвенно заниматься рукоделием.
Не являлись исключением и знаменитые актрисы. К примеру, прекрасно умела шить Любовь Петровна Орлова. Она никогда не покупала ничего ни в каких домах моды, потому что все делала на живую нитку. Об этом мне рассказала дружившая с ней актриса Клара Лучко. Они вместе ездили на фестиваль в Канны. Однажды Клара Степановна заглянула в номер к Любови Петровне и увидела, как та дошивает на руках кружевное платье, чтобы выглядеть в Каннах королевой. Орлова отлично кроила, была настоящей рукодельницей. У нее дома даже стоял манекен-болванка, на котором она накалывала и создавала шляпки.

а вот ещё:

Сейчас трудно даже вообразить, каких трудов стоило советским звездам поддерживать образ элегантных модниц и вызывать желание подражать их стилю у миллионов женщин. Свои образы они собирали по крохам. Даже из поездки за границу не всегда удавалось привезти целое платье. Маленьких суточных на шопинг решительно не хватало. Привозили отрезы ткани или даже лоскуты. К примеру, в моей коллекции хранится платье блистательной Натальи Фатеевой, выполненное из кусочков парчи, привезенных актрисой из Египта.

перекликаются с ним и рассказы Ольги Вельчинской "Пиджачок и курточка" и Людмилы Улицкой "Лоскуток"

Общая схема жизни была такова: изношенное бабушкино пальто, зимнее или летнее, называемое “пыльник” или “макинтош”, распарывали, стирали и утюжили. Получались прекрасные куски очень качественной ткани, которую иногда перелицовывали, то есть шили из нее совершенно новую вещь, но уже изнаночной, менее выгоревшей стороной наружу. Обычно эта условно новая вещь, если речь идет о пальто, переходила к моей маме, которая ростом сильно уступала бабушке, так что кроить из большого маленькое не составляло проблемы. Проблема заключалась в другом: как ловко и незаметно заменить, скажем, изношенный локоть или борт. Нет, нет, я не буду рассказывать о тонкостях кроя. Скорее, это о судьбе бабушкиного пальто, которое становилось маминым, и это не было последней точкой его биографии. Этому пальто предстояло еще послужить и мне. Вещи, из которых я вырастала, посылали в город Ленинград, где жила одинокая родственница с дочкой, которая была года на три меня моложе. Так что окончательно донашивала вещь, видимо, она.
...
Во времена моей юности одевались люди трудно, интересно и гораздо беднее. Пальто “строили” годами, постепенно, покупая отрез, через год – подкладку, затем – воротник, и, в конце концов поднакопив денег на работу портному, получали готовое изделие, которое носили потом по двадцать лет. Не шучу! Именно так. Эта “долгая носка” мне очень нравится. И в моем гардеробе есть вещи, которым двадцать и более лет.

У меня даже есть подозрение, что с вещами, которые человек носит, образуется некоторая мистическая связь: они тебя любят, если ты любишь их. Есть такие вещи у меня, которые я надеваю, когда что-то идет не так. Есть особенно надежные, которые я надеваю, когда иду на сложную для меня встречу. “Счастливые” вещи, в которых девочки идут сдавать экзамены…

а про мебель-то как интересно (рассказ Александра Кабакова "Деталь интерьера")

... первые два десятилетия после войны мебель в советском жилье если и существовала, то какая-то самозародившаяся.

Жили все в одной комнате – нормальная семья в три- четыре-пять человек, или в двух – но это уж человек семь- восемь. При этом никакого деления на спальни и гостиные, кабинеты и столовые даже в том случае, если семья занимала больше одной комнаты, не бывало – всюду и спали, и ели, и писали статьи “Банкротство империалистической псевдокультуры”…

Посередине комнаты стоял круглый стол на стянутых рамой четырех толстых ножках из грубого квадратного бруса. Стол был раздвижной, два его полукруга перед приходом гостей растягивались на деревянных полозьях, и стол делался овальным, занимая при этом всю комнату, а сидячие места вокруг него образовывались откуда-то извлекаемыми грубыми досками, положенными на кухонные раскоряченные табуретки. Время от времени занозы из досок впивались в натянутые дамскими фигурами трофейные шелка…

А в обычное время стол был круглый, покрытый так называемой гобеленовой скатертью черно-золотого крупного плетения, изображавшего драконов. Как и большая часть социалистического шика, скатерти эти делались в Восточной Германии. Я любил залезать под стол и долго там сидеть, скрытый гэдээровским “гобеленом”.

и про матерчатый абажур над столом, и про знаменитый славянский шкаф из анекдота про шпиона, упомянутый Ильфом и Петровым... В этом шкафу главный герой рассказа находит письмо из прошлого, которое он, глав.герой, по малолетству не понял. Грустная история...

а рассказ Сергея Николаевича про ГУМ!

Во времена моего детства (как и сейчас) в ГУМе бил фонтан и продавали вкусное мороженое в вафельных стаканчиках. Помню, всегда выбирал себе сливочное, и совсем не помню, чтобы мне в ГУМе что-нибудь покупали. К прилавкам было не подступиться. Толпы москвичей и гостей столицы с вдохновенными лицами носились по бесконечным переходам, лестницам, галереям. Они что-то искали, где-то отмечались, что-то выкрикивали требовательными голосами. Половину их слов я не понимал, как, впрочем, и логику перемещений по сложному, запутанному пространству, спроектированному Шуховым. Но больше всего я боялся потерять родителей. Это почему-то я запомнил очень точно, как и мамины слова: “Если потеряешься, иди к фонтану и жди нас там”.

всё сразу - история, ностальгия...

Сегодняшнее время упорно насаждает ретростиль в духе 60–70-х годов прошлого века. И в этом нет ничего удивительного. Ностальгия – самый устойчивый тренд двух последних десятилетий. Мы перебираем былые моды, роемся в подшивках старых журналов, узнаем неизвестные подробности из жизни кумиров детства и юности. В этом контексте ГУМ по-прежнему воспринимается как вечный символ благоденствия и несбыточного счастья.

И никаких очередей. И вкус у сливочного мороженого такой же, как в детстве. Только вот к фонтану бежать необязательно. Все равно там никто уже не ждет.

отдельное удовольствие - рассказ Татьяны Толстой "Несуны"! Ехидно, хлёстко, безжалостно, но так наблюдательно. И удивительно милый и забавный рассказ Евгения Бунимовича "Татьянин день", с замечательными стихами

что-то многое стал забывать
но помню
когда великий глюк
явился
и открыл нам новые
глюки
не бросил ли я
всё
заявление
прошу предоставить мне
нервно-паралитическое убежище
по месту жительства

забавный в своей обыденности безумия рассказ Андрея Филимонова "Стихи абсурдного содержания" (его книга Андрей Филимонов - Из жизни ёлупней , - то ли продолжение, то ли дополнение "Стихов абсурдного содержания", но уже не только про дурдом, а и про другие места и события)

безумные диалоги в рассказе Владимира Паперного "Письма лондонскому другу о поездке в Торжок" (где описывается путешествие, предпринятое с целью найти строения архитектора Львов) невольно вызвал в памяти Аркадий и Борис Стругацкие - Улитка на склоне

– Пойдете вон к тому лесу, – сказал он, – перейдете ручей, там будет тропинка. Одна тропинка пойдет правее, другая левее, третья прямее.

– А какая нам нужна?

– Вам-то? Сами увидите. Которая на Малые Вишенья.

Больше ничего мы от него добиться не смогли. Вообще мы заметили, что мы с местными жителями не понимаем друг друга. Для них тропинка на Малые Вишенья отличается от всех остальных именно тем, что она ведет на Малые Вишенья, а остальные – совсем в другие места. Но что же делать нам, если мы никогда не ходили по этой тропинке и не знаем, ведет ли она в Малые Вишенья? Вот этого “никогда” и не желали понимать наши житковские (как, впрочем, и прутенковские, а впоследствии и вишенские, и пудышевские, и сосенские, и дедковские, и никольские, и арпачеевские, и якшинские, и фоминские, и красненские, и волосовские, и астратовские, и щербовские, и прямухинские, и скрылевские, из другого Скрылева, и русоские, и рясненские, и луковниковские, и, наконец, старицкие) мужики, упорно твердившие свое:

– Как ручей перейдете, так сразу и увидите тропинку на Малые Вишенья. Только вы не идите по той, что в Киселевку ведет, вам туда не надо. Да вы ее сразу узнаете, тропинку, ее сразу видать, она на Вишенья ведет, а та – на Киселевку.

о путешествия в сборнике есть и другие рассказы. Например, Елены Холмогоровой "Планета Юшино, или Сталк по заброшкам" про лето в деревне

Больше всего меня поразило, что хаты были крыты соломой и что в деревне не было электричества. Потом я узнала, что до войны свет там был, но то ли фашисты, то ли наши взорвали плотину, и за двадцать лет, прошедших после Победы, так ничего и не было восстановлено. Поселили нас в освобожденном от хлама чуланчике. В нем не было потолка. Над головой – стропила и скат крыши. Во время сильных дождей то и дело на мой набитый сеном тюфяк сочилась капель.

Зато украшен к нашему приезду он был едва ли не лучше избы. Стены побелили, пол застелили домоткаными половичками. А над лежанками цветные репродукции, наверное, из “Огонька” – помню как сейчас: непременная “Золотая осень” Левитана и почему-то врубелевский “Демон”. Пахнет свежим сеном – им набиты матрасы.

не пытайтесь вернуться в места своего детства, оставьте прошлое в прошлом, советует автор. Хороший совет.

и следом за ним (какой контраст!) рассказ Натальи Зимяниной "Десять лет при коммунизме" о жизни семьи партийного функционера из ЦК. А если вам не довелось побывать в пионерском лагере, то рассказ Евгения Водолазкина "Трудности существуют для того, чтобы их преодолевать" даст представление о том, как оно было... или могло бы быть. Память - странная штука. Об этом отличный рассказ Дмитрия Захарова "Внутренняя Мордовия"

Будущее стерлось. И вместо него тут же началась битва за прошлое.

Если у нас не получается представить, как будет хорошо завтра, то можно представить, что хорошо было уже вчера. Так Владимир Георгиевич Сорокин стал главным русским певцом будущего. Просто это будущее оказалось как у раков – сзади.

Идея все переиграть, все переделать, все перестрелять год за годом оглаживала свою армию отаку, желавших косплеить теплый ламповый Советский Союз – в основном из лучезарного советского кино.
...

... мой родной город – советский мираж и изнутри, и снаружи. Постоянно работающий аттракцион-баталия по защите (славного) прошлого.

Щит родины, атомный наукоград, закрытый “ящик”, по кисельным берегам которого текут молочные реки. Для “большой земли” в советское время он выглядел как заповедник сытости и спокойствия: в нем нет дефицита и очередей, преступность изничтожена – двери квартир никто и не думает запирать, и даже дворники здесь с высшим образованием.

После того как СССР растаял, этот миф остался жить, только теперь он воспроизводился уже самими жителями города, которые ретроспективно всё лучше обустраивали свой потерянный рай. Старая шутка про Советский Союз, который не распался, а тайно существует в Мордовии, оказалась пророческой. И Внутренняя Мордовия начала рыть всё новые катакомбы памяти.

пожалуй, чтобы не завязнуть в этой Внутренней Мордовии выдуманной страны, а попытаться представить как оно было более или менее правдоподобно (ну, или почти правдоподобно) и стоит прочитать этот сборник.

Роман Александра Кабанова "Все поправимо" - это история одного человека Михаила Салтыкова, родившегося в 1940-х в СССР и выросшего в нем.

Главный герой всю жизнь жил для себя. Свою маму он по большому счету оставил (был удивлен, когда говорится, сколько ей было лет!). Он работал и фарцевал ради того, чтобы у него были деньги для себя, чтобы было, что тратить на женщин и выпивку. И жене изменял раз за разом, ни с чем не считаясь. Друг его погиб за общее дело, но и это несильно взволновало. В итоге же получается, что жизнь пронеслась, но ничего не осталось рядом с главным героем...

Как многие люди в возрасте, герой в мельчайших деталях вспоминает свою юность и порой бесбашенную молодость, но чем старше он становится, тем меньше деталей читателям дается.

"Всё поправимо" - это своего рода исповедь главного героя, желание осмыслить и переосмыслить ту жизнь, которую он прожил, что сделал в жизни и чего добился. Эта книга о дружбе и о предательстве, о чувствах, пронесенных сквозь годы и в то же время об одиночестве... Вроде как и прожито было немало, но что в итоге?.. И можно ли в старости поправить то, что было сделано раньше?...
Остается только боль, думаю я. Боль остается, пока жив.

Эта книга, в которую вчитывался медленно, но потом так захватила, что было трудно оторваться. Не зря роман получил в 2006 году вторую премию "Большой книги"!

А напоследок хочется процитировать "Как закалялась сталь" Николая Островского:

Прожить жизнь надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое.

Так что, если понравится - лайкните. А если вас смущает то, что на старомодном листе бумаги, содержащем слишкам многа букаф, и лайкнуть-то негде, то лайкните где угодно, какая разница.
Александр Кабаков, "Осажденный" // "Стакан без стенок"

Два главных качества, которые, на мой личный взгляд, характеризуют Александра Кабакова как литератора, - это здравый смысл и ирония. Собственно писательское мастерство в предыдущей фразе не упомянул потому, что это, как говорится, само собой.
Кабаков, во времена горбачевской перестройки стремительно ворвавшийся в большую литературу "Невозвращенцем", стабильно удерживает очень высокую планку на протяжении уже нескольких десятилетий. Вне зависимости от того, идет ли речь о большом романе или о совсем небольших по объему произведениях - таких, из которых как раз и состоит его последняя книга.
"Стакан без стенок" - это сборник небольших разноплановых произведений: рассказов, путевых заметок и различных по своему характеру эссе. Именно в силу этой разноплановости автор на страницах книги предстает перед читателем во многих лицах, а именно:

Кабаков-сказочник ("Три сказки") - мудрый, ностальгирующий, философский. Ибо сказки эти написаны для взрослых и рассказывают о том, как непросто нам выйти не то что за рамки привычного образа жизни, но даже и за рамки привычных представлений о нем. "Конечно, это сложновато для сказки. Но я и не обещал простоты", - писатель этими словами задает тон вошедшим в состав сборника сказкам, да и не только им.
Кабаков-постмодернист ("Все свои") - насмешливый, ведущий диалог с читателем и вовлекающий последнего в самую гущу происходящих событий. Впечатление такое, что эти немудрящая в общем-то житейская история, задолго до Кабакова описанная Диккенсом, происходит не то с твоими знакомыми, не то прямо у тебя в квартире :)
Кабаков-лирик ("Ночь пути", "Надежда без веры и любови") - тонко чувствующий, пронзительный, щемящий. От истории любви неизвестного человека сами собой набегают слезы на глаза - от трагедии человека весьма известного, в которой сплелись воедино болезнь, семья и политика, пробирает дрожь...
Кабаков-наблюдатель ("Журнал наблюдений") - умудренный опытом (читай: битый жизнью), беспристрастный, честный. Видящий происходящие явления и события в их истинном свете - и точно так же их описывающий. Немногословно, но точно и хлестко.
Кабаков-путешественник ("Городские пейзажи") - зоркий, любознательный, чутко улавливающий пульсирующий ритм жизни города и отдающий ему предпочтение перед историко-архитектурными и музейными сокровищами. По словам самого автора, в любой точке земного шара ему интересны прежде всего люди, их привычки, манера общения, жизненный уклад в целом - как минимум в той мере, в которой это может постичь приезжий. Судя по подборке эссе Кабакова, вошедших в этот раздел книги, города ценят этот интерес и платят писателю взаимностью.
Кабаков-друг, а также соратник, товарищ и сын ("Подходите прощаться"). Дань памяти и уважения уже ушедшим из жизни людям, с которыми автору довелось быть знакомым лично. На этих грустных страницах - писатели Василий Аксенов, Андрей Кучаев, Юрий Трифонов, поэт Михаил Генделев, художник Юрий Соболев, а также отец писателя, офицер и инженер Абрам Кабаков.

В конце ноября на ярмарке non/fictio№ в ЦДХ состоялась встреча Кабакова с читателями, на которой он презентовал "Стакан без стенок". Во время встречи Александр Абрамович вполне определенно высказался о том, что из литературы рано или поздно нужно уходить - просто по возрасту. Но до этого у него выйдет еще как минимум одна книга (хочется надеяться, что не одна) - ближайшую рукопись Кабаков обещал сдать в издательство в январе 2015-го.
Очень жду эту книгу, еще не зная, о чем она. Ибо фамилия автора - в моем понимании уже знак качества.

Весьма неплохой сборник современных писателей о детстве, хотя и неоднородный. Но так чаще всего бывает.
Что удивило, так это то, что детство тут не радостное и бодрящее, оно разное и это подкупает, это правдиво.
У кого-то это воспоминание о родителях и родственниках.
Кто-то о школе написал.
Кого-то до сих пор мучают обиды и незаконченные выяснения отношений с более сильными сверстниками.
А кто-то вспомнил о первой любви. А ведь и она необязательно светлая и теплая.
Не могу сказать, что всё понравилось, нет. Но послевкусие осталось хорошее.
Это честный сборник довольно-таки сильных авторов.
Рада, что он попал мне в руки.

Десять лет моей жизни прошли в СССР. Я помню 90-е, и я никак не романтизирую советское прошлое: что-то было лучше, но многое было гораздо хуже. Об этом, кстати, здесь есть один из рассказов: Захаров рассуждает об избирательности человеческой памяти, когда одно и то же событие даже близкими людьми вспоминается совсем по-разному.

К чему я это всё: мне показалось, что это сборник для тех, кто значительно старше меня, хотя бы 55+. Думаю, у них поднятые темы должны откликнуться сильнее. Мне же почти половина сборника показалась скучной и непонятной, такие рассказы я честно пролистывала. Даже Быкова, которого поставили замыкающим, я не смогла прочитать: поэты 80-х, кружки́, фамилии, цитаты - такое интересно, на мой взгляд, только тем, кто прошел через подобное.

Большинство рассказов здесь - это воспоминания, и каждый писатель выбрал свою тему: военные сборы, детская дружба, выезд заграницу, перелицовка одежды, студенчество, ГУМ и многое другое. Остальные - это художественный вымысел тоже на разные темы, с привязкой к эпохе СССР.

Скажу честно, что мемуары "мажоров" мне было совершенно неинтересно читать: все эти дочки и сыночки высокопоставленных родителей, живших в шикарных условиях и получавших места в аспирантуре, в то время как миллионы едва жили от зарплаты до зарплаты.

А вот более бытовые истории зашли отлично. Улицкая очень увлекательно рассказывает про ткани и одежду. Водолазкин - про студенческую практику в летнем лагере. Сальников - про мальчишку из неблагополучной семьи. Степнова сочно и аппетитно пишет про Кишинев как-то так, что слезы сами наворачиваются. Цыбин рассказывает историю своего деда, соратника Королёва.

Здесь много всего, но сборник вышел очень неровный и неоднозначный, на мой взгляд. Понятно, что каждому отзовется что-то свое и то, что я не поняла с первых строк и пролистала, кому-то покажется роднее и ближе чем то, что меня восхитило и тронуло. С рассказами всегда так.

Революция, собственно, ни при чем. Произведение о жизненных ценностях и их переоценке в связи с радикальными изменениями в государстве. О том, что все мы, погрязшие в собственный мирок, нашими ручонками мнущие отлаженный быт, ко всему этому не готовы. Человеку 50 с лишним лет, кризис среднего возраста уже позади - как следствие, результаты кризиса - ненужная ему любовница, ненужная ему жена и ежедневное пьянство. И теперь, когда рушится мир, он не понимает - что ему делать, хватаясь то за одно, то за другое. Страшное ощущение (должно быть) ненадежности, особенно касающееся всех немолодых прагматиков.

Без претензий на литературный фронт: это воспоминания, а не художественное произведение.
Построено в виде диалога двух друзей Василия Павловича, близких или нет - судить сложно, но однозначно не чужих.
Бойкот структурированному изложению биографии в стили ЖЗЛ! Ave, интересные эпизоды из бытовой жизни и философия-мышление-мировоззрение поколения бурных эпох!
И оправдание всем неточностям и критикам одно, но действенное: это воспоминания двух людей, которые хотели поставить восклицательный знак после кончины Аксенова, в хорошем смысле, конечно.
N.B. От себя посоветую: все-таки, кое-что знать о писателе перед прочтение книги нужно, иначе форма и манера изложения добьют сознание.

Е.П.: Я сейчас скажу страшную вещь, которую должен сказать...
А.К.: А мы давай не бояться говорить страшные вещи...

Не обладая должной компетенцией для таких заявлений, я всё же скажу: пожалуй, худшей разновидностью биографий и, вообще, книг об исторических личностях, являются книги, написанные их друзьями. Историки пишут биографии, создавая через портрет личности портрет эпохи, писатели пытаются сотворить на основе этих биографий высокохудожественные романы, профильные учёные копаются в наследии кого-то великого и продвигают науку вперёд... Друзьям кого-то великого всё это не нужно. Они ударяются в свои рассуждения, воспоминания, мемуары с той же целью, с какой я гонялся за плашечкой эксперта здесь, на лайвлибе. Чтобы хоть как-то подтвердить своё присутствие в вечности. Аксёнов для Попова и Кабакова так же, как и их книга «Аксёнов» - для меня, только удачный повод поговорить вслух.

Но пафос я бы снизил. Мол, не только об Аксёнове, но о времени и о себе... Просто нам действительно очень хочется его вспомянуть: а как мы ещё вспомянем, мы ж тоже профессиональные писатели? Значит, просто рюмкой не получится, надо создавать текст...

Впрочем и утверждать своё право на место в «Зале Славы» можно по-разному. Довелось мне когда-то читать биографию Довлатова, написанную литератором, вышедшем из той же среды и тусовки, что и сам Сергей Донатович – так она вся была пропитана обидой и недоумением, почему Довлатова удалось попасть в великие, а автору его биографии – нет. Авторы «Аксёнова» величие своего старшего товарища не оспаривают и на его лавры не претендуют. Скорее, наоборот: им, младшим шестидесятникам, хочется возвратиться к ощущениям той эпохи, ещё раз пройти путь своего поколения – поколения деятелей культуры, когда её общественная значимость оставалась очевидной и неоспоримой – и совершают они это путешествие на корабле, где в качестве гальюнной фигуры вырезана статуя главного символа той эпохи. А поскольку расположена кариатида на носу корабля, команде легко делать вид, что курс проложен и повествование следует за фигурой Аксёнова. Хотя на самом деле, как только судно вышло в море, члены экипажа забросили штурвал, привольно расположились на палубе и, покачиваясь на волнах ностальгии, вольготно беседуют, перемежая общие рассуждения о судьбах страны, природе людей и склонности еврейских женщин к диабету достаточно спорными панегириками своему старшему товарищу.

... не надо поступаться принципами!
А.К.: Надо, потому что, если ты не поступаешься принципами - превращаешься в революционера, а если поступаешься принципами, то на путях эволюции, имеешь шанс, дай бог, вырасти в Аксёнова

Самое удивительное здесь то, что в каком-то смысле это работает. Я очень люблю Аксёнова. Не так, как авторы книги и, пусть, не за то, за что, по их мнению, Аксёнова-писателя нужно любить. Большую часть тех вещей, из-за которых лично я готов отстаивать право Вакса на место в пантеоне русских прозаиков, Попов и Кабаков подчёркнуто стараются не называть в своих рассуждениях «коммерческой халтурой». Пусть их. Какое произведение Аксёнова не возьми – из его рамок будет выпирать огромное самолюбие и самомнение автора, его безапелляционность и желание красоваться. Признаюсь, во многом именно за это я его и люблю. И именно поэтому, хоть при прочтении «Аксёнова» я плевался, звонил на работу жене и возмущенно зачитывал ей особенно впечатлившие меня пассажи, в результате книгой я остался вполне доволен. Она создаёт именно такое – очень узнаваемое, аутентичное «аксёновское» настроение. Если сам мэтр смягчает неприглядность некоторых проявлений своего таланта иронией и слогом, то тщеславность и высокомерная готовность авторов с категоричностью экспертов рассуждать о вещах, в которых они не слишком разбираются, компенсируется пусть непреднамеренной, но комичностью некоторых их высказываний и упорством, с которым они притягивают Аксёнова к любым своим рассуждениям. «У щуки, конечно, нет шерсти, но...»

Е.П.: И стал действительно профессором, "профессором в штате", так, кажется, это у них называется...
А.К.: Но что я тебе хочу сказать: хлебнул до этого Вася - будь здоров! Тут я сделаю непозволительную, особенно для писателя, но распространенную ошибку, а именно: я припишу биографию героя автору. Потому что это не всегда ошибка, потому что есть такие вещи, которые не мог автор описать, не пережив, не мог - он бы их не знал. Бедность, в которой некоторое время живёт переехавший в Америку герой "Нового Сладостного Стиля", - эту бедность Вася знал не понаслышке. Герой там некоторое время работает охранником на автостоянке - Вася не работал на автостоянке, но, значит, он этот уровень близко видел.

Я не знаю, может ли этак книга считаться полезной. У каждой главы есть «Приложения» и там можно найти интересные материалы, вроде выписок из письма дяди Аксёнова в НКВД с просьбой на разрешение забрать маленького Васю из детдома и цитат из литературоведческих работ по творчеству Аксёнова. И, наверное, тот, кто возьмёт эту книгу случайно, ничего не зная об авторе «Звёздного билета», «Ожога» и «Московской Саги», откроет для себя что-то новое о нём, узнает об альманахе «Метрополь» и о том, что джинсы Василий Павлович носил плохо. Есть безусловный интерес и в том, чтобы просто услышать живую беседу тех, кто входил в это золотое поколение «властителей дум», почувствовать и оценить их манеру, их самобытность их всё большую оторванность от современности. И всё-таки... Я не думаю, что это, строго говоря, хорошая книга. Но всё же... Страшно захотелось после неё перечитать Аксёнова. И это здорово!

Теперь бы ещё время найти.

Ксения Букша
. Три интервью в один день

Рассказ попал в сборник " Птичий рынок". Где собраны произведения современных отечественных авторов,об'единенных одной темой, общения человека с миром животных.
Не знаю, читали ли редакторы этот рассказ, но в нем нет представителей фауны. Крокодил, который присутствует в тексте, выступает,как образ. Журналистка должна провести свои первые интервью.
И в один день их будет сразу три.
Старший коллега об'ясняет ей, что для того,чтобы материал приобрел интерес для читателей, надо не только узнать точку зрения респондента ,но глубоко и всесторонне изучить тематику и иметь собственное мнение об этом "крокодиле."
А дальше девушка отправляется в онкологическую больницу и беседует с ведущим хирургом. Из рассказа доктора ,журналистка делает вывод, как различны точки зрения больного человека на неизличимую болезнь- зубастого кродила, вцепившегося в него и взгляды медиков, представляющих целое направление в лечении рака.Человек,который ежедневно сталкиваетсяся с целым потоком пациентов, не оплакивает судьбу каждого, а мыслит глобально.
Журналистка должна выделить из беседы моменты,которые об'единят эти точки зрения.

когда ты видишь крокодила снаружи
то его нет
а когда ты видишь крокодила изнутри
то нет тебя

Вот такая философия в публицистике.

«Без очереди» продолжает серию сборников короткой прозы современных авторов, начатую книгой «Москва: место встречи». Авторы делятся своими воспоминаниями о советской жизни, в основном, времен застоя, потому значительная часть рассказов посвящена курьезным историям про сложное устройство социалистического быта, про добывание элементарных вещей (в «Лоскутке» Л. Улицкой и «Перелицовке» А. Васильева о том, как модная одежда перешивалась из старой) и абсурдные общественные явления типа массового «таскания» с работы, которое не считалось воровством («Несуны» Т. Толстой), сдачи бутылок («Бойцовка и бутылка» Д. Драгунского) и макулатуры («Стране нужна бумага» Ш. Идиатуллина). Была и обратная сторона – у власть имущих и при социализме всего было в избытке («Десять лет при коммунизме» Н. Зимяниной). Отдельный блок рассказов посвящен путешествиям, внутреннему туризму и знакомству с деревней, ныне уже исчезнувшей совершенно, а тогда - живущей еще в своей почти нетронутой патриархальности («Письма лондонскому другу о поездке в Торжок» В. Паперного, «Планета Юшино, или Сталк по заброшкам» Е. Холмогоровой). Среди историй про контакты с иностранцами оказался единственный рассказ про КГБ («Конец века» М. Бутова).

В книге «Без очереди», как и в предыдущих сборниках серии, большая часть рассказов – это автобиографическая проза, потому даже в историях про бытовые трудности сильна лирическая интонация. «Мое представление о счастье» - так называлось сочинение на свободную тему в фильме «Доживем до понедельника» (1968). При чтении книги не раз возникало ощущение, что выросшие дети из того фильма снова собрались вместе, чтобы написать уже в зрелом и преклонном возрасте (авторы сборника в большинстве своем люди, чье детство прошло в 60-70-80 гг.) сочинение о том, каким оно было, суровое советское счастье? Не случайно на обложку книги помещена трагически нежная картина Сергея Лучишкина «Шар улетел». Красный воздушный шарик, улетающий из пустого, серого, замкнутого двора-колодца, - правильно подобранная метафора к ностальгическим переживаниям авторов. Этот красный шарик – про улетевшее детство и молодость. А чего больше всего не хватает в юности? Мальчик в фильме «Доживем до понедельника» пишет, что «счастье – это когда тебя понимают». Героям эпохи советского застоя и 80-х, как и во все времена, больше всего не хватает понимания. Может быть, поэтому они выдумывают свою собственную реальность, наивную, абсурдную, странную, такую, которую уже не сможет вообразить никто и никогда.

Герои эпохи – это, прежде всего, читающие дети, да не просто читающие – дети, обезумевшие от чтения. В рассказе Натальи Громовой «Повесть о первом коммунисте» девочка сочиняет торжественную до абсурда поэму про самопожертвование коммунистов ради вождя. Мальчик из рассказа Шамиля Идиатуллина «Стране нужна бумага» рыщет в собранной на школьном дворе макулатуре в поисках журналов с фантастикой. «Ловец» Глеба Шульпякова про неожиданное знакомство с романом Сэлинджера. Наконец, в «Лагере и походе» Алексей Сальников в своей гротескной манере рассказывает историю уральского мальчика Шибова, его странной семьи и отношений в семье. Но, как и в других произведениях Сальникова, оказывается, что самые странные в мире люди не вот эти спивающиеся мужики и одинокие суровые женщины, а читающие и пишущие: именно эти «маньяки» вызывают больше всего удивления и подозрения: как, откуда и почему они возникают? Загадочное явление природы.

Другие «герои эпохи» - это «проклятые» поэты. Собственно, в них иногда превращаются «читающие дети». Добрая половина эссе Дмитрия Быкова «Сумерки империи» посвящена поэту, барду и создателю литературного рок-кабаре Алексею Дидурову. В чем его феномен? В нем не было ни диссидентской, ни хулиганской «подпольности». Его «проклятость» была в «избыточности таланта». Несмотря на постоянно чинимые ему препятствия, он умудрялся создавать вокруг себя пространство для творчества и общения, это была другая реальность – в нее втягивались люди, уставшие от серости и нищеты действительности.
«Портвейновый век» Валерия Попова рассказывает про ленинградских «проклятых» поэтов и писателей: Олега Григорьева, Владимира Уфлянда, Виктора Голявкина. Их счастье и несчастье тоже было в «избыточности таланта». Общим местом теперь стало их жалеть за погубленную жизнь, за пропитый талант. Попов отвечает тем, кто жалеет этих «горьких пьяниц»:

«Да они столько сделали, что можно и умирать! Не жалейте их – бесперспективное дело, зря только надорветесь. Лучше позавидуйте им. Как и другие гении, они создали свой неповторимый, пусть не Серебряный – но другой, гораздо более близкий нам «портвейновый» век. Они имели силу и отчаянную решимость – выбрать свой путь и бесшабашно пройти его, несмотря ни на что, не боясь гибели…»

К этой же «бесшабашной» компании примыкает вымышленный герой из чудного рассказа Юрия Буйды «Человек с зеленым сердцем». У обычного человека сердце красное, а у вруна – зеленое, змеиное. Необыкновенный выдумщик, он тоже гений – человек, счастливый и несчастный не от действительности, а от своей вымышленной реальности, от воображения.

Эти люди, комичные и печальные – с одной стороны, порождение абсурдной эпохи социализма, с другой – совершенно свободные от нее. Впрочем, не только от нее, но и от нашей действительности, от наших приблизительных представлений. В лирическом рассказе Елены Долгопят «Печальный герой» один из гениев той эпохи Геннадий Шпаликов становится призраком. Он проходит без очереди в ресторан, подходит к разным людям, слушает их разговоры, заходит к ним в дом, едет в троллейбусе – везде он остается не только не узнан, он никем не виден, не заметен. Он же при этом видит всех и всё – каждую деталь, вещь, людей, их замкнутое, подробное существование, быт, привычки, усталость. Люди стоят в очереди в главный ресторан Москвы – «Прагу», они сосредоточенно ждут часа своего наслаждения. А поэт уже ничего не ждет, ни к чему не привязан, и потому для него открыты все двери всех домов и заведений. Он и теперь, наверное, еще ходит между нами, все также не видимый, не понимаемый никем.

Это само прошлое стало призраком, ни увидеть, ни понять мы его уже не в силах. В рассказе Александра Кабакова «Деталь интерьера» мальчик находит среди старых газет в шкафу, непонятно как оказавшемся у них дома, личную записку времен террора. Человек, который писал ее, прощается с любимой женщиной и просит отказаться от него. Автор добавляет:

«Почерк был разборчивый. Тем не менее я ничего не понял».

Так думает мальчик, нашедший записку уже в относительно спокойные времена. Так и для большинства читателей книги «Без очереди», людей постсоветских, уже непонятны ни вещи, ни явления, ни события, ни люди описанного времени. Само по себе время скрылось, растворилось в анекдотах, в очереди из вещей и событий, людей, которые, как лица на чужих фотографиях, ни о чем нам не говорят, кроме тайного указания на то, что что-то когда-то с кем-то где-то в самом деле было. Была какая-то странная жизнь, вообразить которую сейчас совершенно невозможно. Молодость, как всегда, хочет быть счастливой и требует понимания (так характерны здесь эссе Дмитрия Захарова и рассказ Евгении Некрасовой, для которых «социализм» - декорация для выражения своих взглядов на актуальное настоящее). А призрак-прошлое… не знаю, что ему нужно. Наверное, сочувствия и смирения, ведь его уже никакими силами не переделаешь, не перепишешь.