Отзывы на книги автора «Александр Генис»

Эта замечательная книга позволяет понюхать аромат шестидесятых, попробовать на вкус их богатый культурный букет, ощутить их расплывающееся по телу тепло. Но увидеть или услышать не позволяет. Это не справочник, не энциклопедия и не мемуары. И если вам нужна информативность, подробности быта, анализ и оценка событий, или, упаси боже, "скандалы, интриги, расследования", то книгу эту лучше не открывать.

Это сборник эссе о культурной жизни советского человека из шестидесятых. Но авторы забыли упомянуть, что речь идёт не о любом человеке, а только об интеллигенции. Не думаю, чтобы все двести миллионов рассуждали о полётах на Марс, о кубинской революции или о еврейском вопросе.

Эссе эти очень афористичны. Над каждым предложением хочется подумать. Часто это оказывается безуспешной затеей и остаётся успокаивать себя мыслью, что многое написано "ради красного словца" и не любое предложение несёт в себе реальный смысл. Возможно, что-то рассчитано на ощущения, для чего-то был необходим какой-то отсутствующий сегодня (или только у меня?) культурный код. А может быть это такая публицистическая поэма в прозе?

По вышеуказанной причине эту книгу было невозможно слушать в машине. Любая старушка, расцветшая в описываемую эпоху могла пасть жертвой моего чрезмерного внимания к данному времени и к витиеватому авторскому слогу. От греха подальше я отказался от этой затеи, как и от прослушивания во время любого дела, требующего маломальской концентрации. Эта книга ревностно следила за тем, чтобы уделяемое ей внимание было эксклюзивным.

Эти остроумные эссе немного походят на лекции Быкова. Хотя те гораздо понятнее. Там эпатажная идея, которая разрабатывается и подгоняется под замысел простым и доходчивым языком. Здесь же первична сама подача материала, словесная эквилибристика, филологические завихрения. Логические построения строятся на наших глазах этаж за этажом. Цемент не успевает высохнуть и вся конструкция шатается на ветру. Мне кажется, что сборник и не претендует на объективную аналитику. Это всё лишь интересная точка зрения из которой тщательно убрано всё, что в неё не вписывается. Но всё это чертовски завораживает и хочется слушать дальше.

Когда автору нечего сказать, он иронизирует (с)

Главы не связаны между собой, но читать их всё-таки стоит в хронологическом порядке. Книга определяет шестидесятые от опубликования третьей Программы КПСС (30 июля 61) до подавления пражской весны (21 августа 1968 года). При этом рассказывается о события и процессах, происходивших в более широком временном отрезке - 1956-1970 гг. Вот тематика некоторых глав - строительство коммунизма, космос, Евтушенко как рупор эпохи (я наконец-то понял за что не люблю его), Запад против Востока, отношение к Кубинской революции, соперничество и дружба с Америкой, мода на Хемингуэя, покорение Сибири, отношение к прошедшей войне, диссидентство, физики и лирики, Солженицин, религия и вера, Хрущев и многое другое.

В итоге, я ничего внятного не узнал о жизни в шестидесятых, почувствовать ностальгию не смог по определению, но удовольствие от чтения при этом получил.

Я влюбилась в комбо "чтец Игорь Князев + Петр Вайль", когда прослушала книгу "Гений места", поэтому "Родную речь" пошла слушать без раздумий. А ещё потому что я как раз достигла того витка жизни, когда с особенной жадностью хочется перечитывать и переосмыслять классику.

...диалектика жизни ведет к тому, что твердо усвоенное в школе преклонение перед классикой мешает видеть в ней живую словесность. Книги, знакомые с детства, становятся знаками книг, эталонами для других книг. Их достают с полки так же редко, как парижский эталон метра.
Тот, кто решается на такой поступок -- перечитать классику без предубеждения -- сталкивается не только со старыми авторами, но и с самим собой. Читать главные книги русской литературы -- как пересматривать заново свою биографию. Жизненный опыт накапливался попутно с чтением и благодаря ему. Дата, когда впервые был раскрыт Достоевский, не менее важна, чем семейные годовщины. Мы растем вместе с книгами -- они растут в нас. И когда-то настает пора бунта против вложенного еще в детстве отношения к классике. 

Книга читается/слушается с чрезвычайной лёгкостью; мне понравилось не подглядывать в содержание и предвкушать: кто следующий? Малопонятный Белинский или любовь всей жизни Пушкин? Достоевский или Толстой?

Как будто с кучей любимых друзей повстречалась, наобнималась, по-новому на них взглянула. Единственная побочка от этой книги для меня — то, что хочется жадно перечитать все упомянутые произведения (а лишних часов в сутках по-прежнему не подвезли).

Очень хорошая литературоведческая книга для того, чтобы вспомнить позабытое и заново прикоснуться к любимому. Возможно, для кого-то более глубоко образованного (или имеющего личные эмоциональные сцепки с кем-то из авторов классики) некоторые утверждения покажутся категоричными и смелыми, но лично мне было в самый раз ("я по жизни так необразован, что всё время что-то узнаю", как говорится у Губермана): я люблю, когда мне что-то трактуют и объясняют.

Помимо всего прочего, книга завораживает динамикой, она НЕ СКУЧНАЯ (да, это важно подчеркнуть капслоком, когда идёт речь о классике), и сам по себе текст доставляет море удовольствия.

"Родную речь", журчащую, как ручей, сопровождает неназойливая,необременительная ученость. Она предполагает, что чтение -- это сотворчество. У всякого -- свое. В ней масса допусков. Свобода трактовок.

Книга в меру ироничная, очень глубокая, лиричная; книга, оставляющая после себя светло-грустное послевкусие.

Те, кто должны насадить завтрашний сад, вырубают сад сегодняшний.
На этой ноте, полной трагической иронии, Чехов завершил развитие классической русской литературы. Изобразив человека на краю обрыва в будущее, он ушел в сторону, оставив потомкам досматривать картины разрушения гармонии, о которой так страстно мечтали классики.
Чеховский сад еще появится у Маяковского ("Через четыре года здесь будет город-сад"), его призрак еще возникнет в "Темных аллеях" Бунина, его даже перенесут в космос ("И на Марсе будут яблони цвести"), о нем в ностальгической тоске еще вспомнят наши современники (фильм "Мой друг Иван Лапшин").
Но того -- чеховского -- вишневого сада больше не будет. Его вырубили в последней пьесе последнего русского классика.

Очень понравился сборник! Жаль, что в конце самом, рассказа два-три оказались не слишком интересными, но впечатления это почти не испортило.
Чудесные воспоминания разных писателей, которые жили в советское время.
Тут нет сладкой патоки, но и очернительства не наблюдается. Просто у всех своя правда.
Кто-то собирал макулатуру и выискивал в журналах детективы и фантастику, кто-то жил на правительственных дачах и отоваривался в спецмагазинах.
Кто-то вспоминал школу, кто-то военные сборы, кто-то поезду в невиданную ранее деревню, а кто-то дедушку — соратника и друга Королева.
Но все рассказы, безусловно, заслуживают внимания.
Мне было очень интересно. И про моду, и про Москву, и про маленькие города, и про магазины, и про пионерские лагеря.
Здорово! Огромное спасибо авторам и составителям этого чудесного сборника!

Стереотип, но стереотип вполне справедливый. Русская литература испокон веков – надрыв, мрак и уныние, разыскивать в которых крупицы счастья нужно с лупой, и полученный перечень выйдет довольно скудный. «Редакция Елены Шубиной» затеяла славное дело – собрать под одной обложкой «счастливые» поэзию и прозу и тем самым разбить убеждения и читателей, и писателей, и просто сочувствующих, уверенных в том, что в русской литературе счастья нет. Получилось ли? А вот знаете, спорный вопрос.

Счастье у всех получилось очень разное, но с тем, что все оно русское – не поспоришь. Мрак и уныние никуда не делись, просто к ним пришпилили не-всегда-хэппи-и-не-всегда-энды. Мало солнечного света и свежего ветра, звонкого смеха, песен, распирающих грудь (такое оно, видимо, мое представление о счастье), много проблем и тоски, а суть счастья часто сводится к обыденным вещам или психологическим проблескам. Оно и правильно, и такое счастье бывает. Но, глядя на него, как-то не тянет говорить «Счастье-то какое!» Найти силы жить дальше после депрессии и попытки суицида? Осознать, что жизнь не закончена, а только начинается? Понять, что счастья нет и не будет, и успокоиться душой? Решить, что оно зависит от тебя, и найти тепло ты можешь и в родной берлоге, среди людей, которых знаешь уже давно, было бы правильное восприятие? Это скорее «счастье, что все обошлось». Мрачноватое какое-то счастье. Тускловатое. Счастье типа «норм счастье», а не «СЧАСТЬЕ!» (а так хотелось именно такого!).

В сборник вошли стихи и рассказы известных русских авторов – Наринэ Абгарян, Дмитрия Быкова, Яны Вагнер, Евгения Водолазкина, Александра Гениса, Марины Степановой и других, а также то, что названо лучшей прозой выпускников Школы литературного мастерства.

Лично мне больше всего понравились рассказы Анны Матвеевой «Ида и вуэльта» и «Кредит» Ярославы Пулинович. Стихи не пошли, но тут, полагаю, на любителя. Что касается прозы – хоть и часто мрачноватая, она все же хорошая, крепкая.

Рассекающим в поисках счастья, мрачным и унылым, обросшим бытовыми проблемами рекомендуется. Кто знает, может, именно эти страницы помогут вам понять, что и вы-то на самом деле счастливы.

Речь пойдёт о национальной кухне, о гастрономических традициях и кулинарных изысках, крайне редко требующих экзотических продуктов. Книга написана в 1987 году, и авторы в это время не так уж долго прожили в Америке, чтобы безусловно принять новые условия и абсолютно забыть те, от которых уехали. Поэтому периодически проскакивают едкие замечания по поводу кремлёвских старцев и сетования, что русскую кухню не очень любят в Америке, потому что не любят Советский Союз, что подкрепляется сравнениями наподобие этого:

Мао Цзэдун – тоже не Иисус Христос, но разве страдает репутация китайской кулинарии из-за культурной революции?

И вот эта некоторая политизированность - единственный минус книги. Взялась я её читать немедленно после прочтённой кулинарной части книги Александр Генис - Сладкая жизнь (сборник) , видимо, не хватило мне в многочисленных рассказах о национальных кухнях именно русской. Теперь - хватило, сполна)).

Здесь нет изысков в традиционном понимании этого слова, но при чтении очерёдности погружения приправ в кипящий бульон, слюнки текут. Так что предупреждаю: зожникам и сидящим на диете лучше не читать. Помимо реальных рецептов с подробнейшим описанием, но без точных граммов (это оттого, что авторы считают: "Домашней кухне свойственен произвол, волюнтаризм, случайность. Другими словами – вдохновение."), есть ещё множество рассказов и рассуждений о месте трапезы в культуре, о восприятии русской кухни за рубежом (умирала со смеху, читая выдержки из кулинарной книги о русских блюдах, написанной английским автором - глава называлась "Клуковый суп", потому что англичанин для большей достоверности давал названия блюд типа по-русски, и извратил всё, что можно и невозможно, а далее последовали рассуждения Вайля и Гениса, что следовало бы с ним за это сделать). Русскую кухню знают плохо, по многим причинам, но главная, по мнению авторов, такова:

В Штатах к нашему балету давно привыкли, а вот настоящие соленые огурцы здесь редкость. Это и понятно, огурец не Барышников, по телевизору не покажешь.

Запад идёт по пути максимального упрощения, а чего уж проще, чем питаться на ходу, в крайнем случае приготовить что-то очень простое и главное - быстрое. Русские же блюда в основном готовятся долго: поджарка, томление, дозревание...

Кулинария – уникальное искусство, в котором усердие стоит больше таланта.

Но если со всем усердием налепить пельменей, а не купить готовые китайские дамплинги, если сварить правильный борщ, а не то, что под этим названием подаётся в американских и европейских "русских" ресторанах (есть даже история о том, как в одном из таких заведений рекомендуют есть борщ холодным!), да запить обед правильным напитком - тут вам и будет счастье и гармония тела и духа))).

Пересказывать сюжет не получится, но порадовать цитатками могу:

Если спросить неравнодушного к еде человека о его кулинарных склонностях, то в ответ прозвучит меню дорогого ресторана. И только домашние этого неискреннего гурмана знают, что он убил брата за сковороду котлет с жареной картошкой.

Жизнь вообще вредная вещь, ведь она всегда ведет к смерти. А после шарлотки эта неизбежная перспектива уже не кажется такой пугающей.

Во рту язык никому не нужен, чаще всего опасно вреден и назойливо утомителен. Но на блюде!..

Или вот такими, абсолютно неполиткорректными:

Чем мы отличаемся от французов? Это ясно: наше несомненное преимущество в том, что они лягушатники. Русский человек – едок обстоятельный: он прыгающего не ест. А французишка, в пальтишке на рыбьем меху, с куриным своим умишком, все стрескает.

Почему Илья Муромец был такой геройский молодец? Да потому что просидел сиднем на печи тридцать лет и три года и привык лениться, и, когда с печи слез, ему было проще срубить незнакомому человеку голову, чем пускаться в непривычный труд взаимопонимания и дипломатических ухищрений.

Словом, эту книгу следует читать не наскоком, а вооружившись некоторым количеством сала и солёных огурцов в холодильнике и серьёзной решимостью повторить хоть что-то из описанного на собственной кухне. Как ни крути, а еда - важная часть жизни.

Если сравнить жизнь с остывшими макаронами, то легко убедиться, что тому и другому смысл придает острота, внезапная любовь, томатная паста, рискованные приключения, красный перец, лотерея, чеснок.

Написать патриотическую книгу очень легко. Написать хорошую патриотическую книгу - почти невозможно.

Вайль и Генис дарят радость встречи с хорошей литературой даже тогда, когда рассказывают о кулинарии или географии. А если речь идет о литературе, это двойное удовольствие. Тройное, потому что выбор предмета в рамках заявленной темы определяет отношение. Наградой за рассказ о неизвестных вещах будет вежливый интерес, разговор о знакомом с детства  - заденет за живое.

"Уроки изящной словесности" посвящены произведениям из школьного курса. с которыми давно случился импринтинг. Кому-то из героев мы сочувствовали, читая, кого-то осуждали, влюблялись, ненавидели (не за то, что надо читать клятую классику, но потому что барыня гадина и Герасим тряпка-как-он-мог!) Всякий наполнял эти сосуды своим содержанием, но были они для всех.

То, что предлагают соавторы - не просто свежий взгляд на программную классику, но глубокий серьезный литературоведческий анализ, поданный с мейнстримовым уровнем занимательности. Не то, чтобы поворот на 180 градусов от методичек РОНО, скорее взгляд на школьную классику чуть сбоку и по касательной.

Карамзин "Бедной Лизой" не только  доказал, что бедные тоже могут любить и открыл в русской литературе эру сентиментального романтизма, но сделал ее отличительной особенностью гладкопись. Положительные герои фонвизинского "Недоросля" блеклые и неинтересные, в то время как грубияны и невежи, над пороками которых надобно смеяться - живые и узнаваемые.

Кем был первый русский писатель-диссидент, о котором императрица Екатерина сказала: "Бунтарь хуже Пугачева" и в самом ли деле "Путешествие из Петербурга в Москву" задумывалось как гневное обличение крепостничества. Вы удивитесь, но с не меньшим пылом Радищев на страницах своего травелога осуждает привычку светских девиц чистить зубы (подумать только!) порошком.

В чем секрет немеркнущей популярности крыловских басен, которые входили в школьную программу при всех монархах, не были упразднены победившей революцией, советский режим почил в бозе и вновь возрождается на волне новой имперскости, а басни дедушки Крылова все так же востребованы, отчего?  Может потому, что воз и ныне там?

От чего горе в самой, пожалуй, разбираемой на цитаты пьесе в русской литературе? В самом ли деле от ума или от того, что Чацкий  демонстрирует не то качество ума, какое могут понять и оценить в отечестве.  В наших палестинах испокон веку для слова один смысл, а для дела другой и расходиться они могут по диаметру.  А он, вернувшись из своих Заграниц, пытался соединить то и другое.  Ну не сумасшедший ли?

Вольнолюбие лирики Пушкина давно стала общим местом, примерно как "лошади кушают овес" и "после осень бывает зима". Но мало кто задумывается какие этапы проходил пушкинский стих  по мере становления. "Евгений Онегин", о котором кто только из столпов отечественной словесности ни писал и образы как только ни препарировали, но объяснить, отчего так сладостен нам онегинский стих, никто не сумел.

Лермонтов открыл русской литературе прозу и подарил первый приключенческий роман, превзойдя рамки жанра. "Герой нашего времени", при всех чертах мейнстрима, на порядок превосходит авантюрный роман. Может оттого. что начало было так немыслимо хорошо, жанр, как таковой, в русской литературе не получил серьезного развития - трудно превзойти идеал. Александр Дюма, кстати, весьма ценил Печорина и даже перевел его на французский.

Неистовый Виссарион, который бестрепетно приступал к анализу произведений золотого века русской литературы и навек отравил отечественную литературную критику вирусом занимательности - сухой, академичной, безымоциональной критики у нас и читать не станут. Белинскому же мы обязаны традицией суда над персонажами, столь любимым школярским литературоведением.

Гоголь как русский Гомер и создатель нового эпоса. "Мертвые души" современники дружно окрестили русской Одиссеей, в пару нужна была Илиада, и НВ изрядно подправил написанного прежде "Тараса Бульбу", добавив русского патриотизма, отравленные плоды которого, парадоксальным образом, мир и нынче жует, морщась от горечи (PS. ненавижу "Тараса Бульбу", но Гоголя обожаю).

Страшно хочется рассказать обо всем: Овальное совершенство Обломова, "Гроза" Островского как антитеза "Госпожи Бовари". Красивые герои мужского мира Толстого, уничтожаемые войной и бедный Родя, обреченный  безжалостным Достоевским на жетвоприношение. Игрушечные люди Салтыкова-Щедрина и Чехов,  не написавший романа, но создавший жанр микроромана некоторыми из своих рассказов, как "Дама с собачкой" или "Ионыч". Хотела бы я, но и без того много всего понаписалось. Лучше почитайте об этом у авторов.

Умная, изящная, ироничная, в высшей степени компетентная и замечательно оригинальная интерпретация. А если вы уже научились слушать аудиокниги, то в исполнении Игоря Князева, известного как давний и горячий поклонник Петра Вайля, аудиовариант книги превосходен.

Не удалось мне пройти мимо книжки с таким манящим заголовком. Нет, я даже не про "камасутру", а про "35 уроков литературного гедонизма". Гедонизма же! Не знаю, что там у кого представляется, а у меня аж слюнки потекли – ведь значит, что это книга про то, как получить от чтения максимум удовольствия. То, что надо.

Поначалу автор действительно держал заявленный темп, урок был уроком. Как надо читать Толстого, в каком состоянии хвататься за Достоевского, что делать с безудержным Гоголем? Что-где-когда не только освещалось, но ещё и мотивировалось. Но чем дальше в лес, тем толще стали попадаться партизаны. Уже через пару так называемых уроков стало ясно, что такой заманчивый подзаголовок высосан из пальца в чисто рекламных целях. Это просто 35 хаотичных эссе на тему чтения, никакой общей структуры, никаких "уроков". Иногда попадается удачный и интересный материал (большую часть которого благоразумно разместили в начале), а иногда тоска серая и жидкая водичка. Я, на самом деле, где-то неделю назад закончила сейчас, но большая часть эссе уже из памяти выветрилась — ничего в них нет такого, что хотелось бы запомнить навсегда и уж тем более использовать в своих читательских оргиях.

А вот как авторская колонка (подозреваю, что именно оттуда и понаплывали эти 35 уроков) текст выглядел бы вполне симпатично. Когда уже составители поймут, что пихать эссе без литературного редактирования – дурной тон, книга так не склеится, она так и останется сборником разрозненных материалов под одной обложкой, даже если все материалы по одной и той же теме. На то и нужен редактор, чтобы подогнать тексты один к другому, составить общую картину. А так – очередная симпатичная и неглупая, но не слишком ценная вещичка. Штучка. Книжечка. Камасутрочка. Обязательно с уменьшительным суффиксом, чтобы не зарилась на место литературы и осталась в почетных списках литературочки.

Одна отрада —
разломив коврижку, голодную кормить с ладони мышку.

На самом деле, нормально жили. Не лучше и не хуже других. И теперь так же живем. Есть разница, конечно. Душная несвобода официальной жизни компенсировалась особой теплотой в межличностных отношениях. Необходимость добывать жизненные блага: от туалетной бумаги и сервелата до книг и театральных билетов - развивала особую оборотистость. Привычка вычитывать второй и третий смыслы эзопова языка газетных передовиц особым образом настраивала мозг на двоемыслие - практически каждый в той ушедшей стране владел двуязычием, недурная профилактика альцгеймера.

К сборнику рассказов "Без очереди" от Редакции Елены Шубиной приложило руку немыслимое количество авторов - тридцать восемь, и выдержан он примерно в этом ключе. Вынесенная в заглавие реалия тогдашней нашей жизни (о, сколько часов каждому довелось выстоять в бесконечных очередях за всем!) несколько снижена отменяющим предлогом - что с того, что было непросто, все мы пробились, невзирая. Есть, что вспомнить теперь, и хорошего не меньше, чем плохого. А кроме того, все мы тогда были моложе и лучше, кажется.

Они очень разные и повествовательный уровень сильно различается, да иначе и быть не могло, когда под одной обложкой собрано столько разноголосых литераторов (и не только - дочь члена политбюро или внука авиаконструктора способность связно рассказать о родителях и собственной юности не делает ведь писателями).

Еще одна особенность книги - отсутствие единого формата. Рассказы соседствуют здесь с очерками, мемуарами, эссеистикой, литературоведческими статьями. Плохо это или хорошо? Как по мне - второе, нет унылого единообразия, от каждого текста можешь ожидать сюрприза, а насколько приятным он окажется, зависит от многих факторов, вплоть до погоды за окном. В любом случае, нескучно и недолго. Вот, поймала ощущение - похоже на диапроектор, или режим слайд-шоу: щелк, картинка, небольшой рассказ о ней, новый щелчок.

Из того, что очень понравилось. "Стране нужна бумага" Шамиля Идиатуллина, именно что рассказ о школьном сборе макулатуры и о том, как смышленый предприимчивый мальчишка вылавливал из толстых журналов фантастику, приключения, боевики советского образца - все, в погоне за чем взрослые уже в своей взрослой жизни меняли такие же горы бумаги на талоны с марками, дававшие право покупки вожделенных томов приключений, боевиков, фантастики. Книжный дефицит, однако, а в журналах нет-нет, да и появлялось что-нибудь стоящее, я тоже так искала.

Яркое кишиневское разноцветье, фейерверк звуков, запахов, вкусов, который обрушивает на тебя автобиографический очерк Марины Степновой с неподходящим названием "Белый унитаз". Печальный "Дружок" Сергея Шаргунова, неожиданно хулиганские "Трудности существуют для того, чтобы их преодолевать" от Евгения Водолазкина. Интересное эссе Дмитрия Захарова "Внутренняя Мордовия" о современном мифотворении золотого века.

И неожиданно забавный стихотворный "Райцентр" Михаила Шишкина, и мрачновато-нежные иллюстрации Саши Николаенко, отбивающие части (которая "Федя Булкин", но текста ее в книге не будет, а будут только рисунки) Все это мое-мое в сборнике, другой читатель полюбит другие вещи, благо - выбрать есть из чего.

Чтение - занятие весьма интимное, как правило человек наслаждается книгой наедине, за закрытыми дверями. Конечно, в нашем современном мире существуют и другие альтернативные варианты: например, слушать аудиокнигу по дороге на работу в метро, но даже такой формат вызывает желание отделиться от толпы, чтобы по максимуму впитать в себя каждое слово, каждую мысль. Делимся прочитанным мы только с единомышленниками, теми людьми, которые смогут разделить нашу страсть, понять ее и оценить.

Поэтому для меня совсем неудивительно, что Александр Генис с легкой руки назвал свою книгу Камасутрой. Что-то в этом есть. Ведь здесь он обнажает свое отношение к чтению в целом и раскрывает перед читателем личное мнение о разнообразных романах и авторах. Помимо этого мы видим глубокую привязанность и трепетное отношение к литературе, узнаем самые потайные секреты:

"Лучшее в античной литературе то, что она помещается в один шкаф, и я хотел бы в нем поселиться"

И да, о своих книжных шкафах Генис рассказывает много и охотно. Так, что сразу начинаешь перебирать и свои полки, вспоминая чем бы хотел еще их наполнить.

В Уроках чтения нет никакой особой системы. Поначалу мне тяжело было сориентироваться, но постепенно я привыкла, что мысль автора произвольно скачет в ту или иную сторону. Это не раздражает, а скорее делает восприятие лучше и напоминает разговор с другом, а не монолог ученого мужа, который знает все и вся. Зацепили рассуждения Александра о Сэлинджере. Что-то подобное о "Рыбке-бананке" и Колфилде вертелось и у меня в голове. Да и много ценных и полезных вещей удалось почерпнуть - на многие романы открылся вид с абсолютно другой стороны.

Генис поделился своим рецептом читательского счастья, коснулся собственной биографии, что-то покритиковал, что-то проанализировал. Получилось здорово - легкое, практически невесомое произведение, вмещающее разностороннюю информацию для любознательных людей.
Юмор писателя меня однозначно подкупил, со многими суждениями я была согласна, так что польза, несомненно, есть. Если вы желаете открыть какие-то новые для себя грани и идеи для чтения, кто знает, может, вам и повезет их здесь найти.

Мой любимый филолог М. Л. Гаспаров разделял научные подходы на два вида: критические и исследовательские. Исследователь скажет: «Радуга – это оптическое явление в атмосфере, имеющее вид разноцветной дуги на небесном своде». Критик скажет: «Радуга – это красиво» или, напротив: «Радуга – это попсово, желаю грозу с чёточными молниями». «Уроки изящной словесности» Петра Вайля и Александра Гениса ярко представляют критический подход. Мы просто решились поговорить о самых бурных и интимных событиях своей жизни - русских книгах – согласитесь, вступительная фраза звучит гордо. Соавторы поставили себе высокую планку: создать альтернативный учебник русской литературы, занимательный, непредсказуемый, поэтичный. Но всё же учебник.
Поймите правильно, я люблю эксперименты. В лабораторных условиях, читай, не над собой. Помню, в школе судорожно отплёвывалась от сцен допроса в «Разгроме» и «Молодой гвардии», параллельно зачитываясь набоковским переводом Alice in Wonderland. Прошли годы. Фадеева исключили из школьной программы, где почётное место заняла как раз-таки «Аня в Стране Чудес». Ученичков тошнит. Дщерь одной из наших коллег (с подачи мамы-умницы) в сочинении написала, что Wonderland - галлюцинации наркомана. Аня, прелестное созданье, чем-то удолбалась, дурак Кэрролл описал, а осёл Набоков перевёл. Ученичкам, бедненьким, навязывают, они, бедненькие, реагируют. Негативно.
А какая формальная разница между следующими утверждениями:
Лишь один образ Андрия резко обособлен в повести. Позорная его гибель, являющаяся необходимым нравственным возмездием за отступничество и измену общенародному делу… (С.И. Машинский, 1976 г.)
Вера в Россию, по Гоголю - это и есть вера в Бога... Янкель отвратителен автору именно не еврейством, а рационализмом, отрицающим стихийную - то есть единственно истинную - духовность. (Вайль и Генис, 2000 г.)
По смыслу цитаты противоположны, но каждая из них говорит не о Тарасе или Гоголе, а о времени создания статей. Раньше смысл козацких вытребенек приписывался радению за общенародное дело, теперь какой-то «стихийной духовности», ам сляв, над которой недурно и постебаться с позиции рационалиста-западника Янкеля. Учебничные, однозначные утверждения, только с позиций новой идеологии. Главное в поэзии Пушкина – вольность (ждёте уж рифмы «фривольность»? Дождётесь, тонкие эротические ножки уже топочут в прихожей). Главное в «Преступлении и наказании» - то, что Христос есть прообраз Раскольникова. С этими утверждениями даже не хочется спорить, соавторы так видят. Я так вижу – исчерпывающий пример критического подхода. И в какой-то момент начинает занимать уже не ход мыслей в эссе, а тот образ, которым пытаются зацепить, поддеть читателя. Отреагируй, лапушка! Хоть глазком, хоть правой ноженькой.
И ведь реагирую! Ага, Карамзин ответственен за чрезмерную целомудренность русской прозы. Интересно. Слишком силен был в Фонвизине Недоросль, чтобы он мог стать Стародумом. Неожиданно, хотя Фон Визен бы оскорбился. Но когда Крылова объявляют ни больше, ни меньше, как творцом нового Евангелия… Уважаемый редактор, может, лучше про реактор?
Впрочем, писаревщины у Вайля и Гениса нет… или почти нет. Александру Сергеевичу и Льву Николаевичу не делают а-та-та по попке. Влетает лишь тем, кого ругать можно и модно. Чернышевский... ну, с Чернышевским всё ясно, "Дар" уже написан. Некрасову попало за то, что он жалел мужика и лишил своих персонажей даже единственной свободы - свободы созидательного крестьянского труда. Первое утверждение спорно, второе абсурд а-ля Салтыков-Щедрин, сказка "Коняга". Коняга неуязвим потому, что он "настоящий труд" для себя нашел. Этот труд дает ему душевное равновесие, примиряет его и со своей личною совестью и с совестью масс, и наделяет его тою устойчивостью, которую даже века рабства не могли победить! Трудись, Коняга! упирайся! загребай! Вообще созидательный тяжёлый физический труд за спасибо Некрасов описывает куда как реалистично... А самого Щедрина как отщёлкали! Ему идут сокращённые издания; он обречен нести крест русских писателей -- принимать литературу чересчур всерьез. А лучшая глава "Истории одного города" - описание градоначальников. В ней, как в капсуле, заключен фантастический роман, который, будь он написан на таком же уровне, как этот перечень, мог бы на целый век опередить "Сто лет одиночества" Гарсиа Маркеса. Понятно, щедринская сатира может нравиться или не нравиться. Но предъявлять к ней требование опередить Маркеса, простите, дико. Всякому овощу своё время.

Я могу так ораторствовать часами, но время сказать о положительных сторонах "Родной речи". Соавторы ставили себе целью открыть возможность к прочтению того, что раньше всего-навсего изучали и, изучив, отбросили. У них получилось. Победа за Вайлем и Генисом, а я пошла сдувать пыль с Радищева и Гончарова. Книга, которая побуждает читать дальше, - это по определению нужная книга.
Спасибо Вам, Morra , за этот прекрасный опыт, а флэшмоб 2011 - это хорошо и славно.