Отзывы на книги автора «Кобо Абэ»

Обычный вечер. Свечи в спальне горят так нежно, как колеблемая листва в начале октября. Три бокала с красным вином на столике.
Я ужинаю с Кобо Абэ и смуглым ангелом.
Нет, я не сошёл с ума. Пока. Точнее сошёл — от любви. Просто мне так легче пережидать ад разлуки с любимой.
Кроме того, зашторив окна, мне приятно думать, что я… умер. И просто в аду ужинаю с Кобо Абэ, и мой милый Барсик ласкается к моей ноге под столом. Хочется думать.. что это Барсик.

Да, я иногда ужинаю по вечерам: с Цветаевой, Платоновым, Дадзаем. Последние дни — с Кобо Абэ и смуглым ангелом.
Смуглый ангел — величина постоянная.
Просто, фото с Абэ и ангелом, я ставлю возле себя, с двух сторон. Перед бокальчиками вина.
Со стороны это выглядит чуточку жутко, но красиво: не то спиритический сеанс лунатика, не то поминки в сумасшедшем доме. Шариков не хватает. Но вместо них — свечи.

Вот, на Абэ пришло письмо. От смуглого ангела. Я чуточку ревную. Так порой за столом, влюблённые, на Азбуке Морзе касаний, перешёптываются каблучками и тапочками (смотря кто в чём). Как по мне — это более таинственно, чем спиритический сеанс.
Как я мог не ревновать мою московскую красавицу, к Кобо Абэ? Она ведь по духу.. японочка.

Я только на прошлой неделе ревновал её к Достоевскому и Набокову. Что она с ними вытворяла под столом, я не знаю, но ревновал сильно.
Поясню: фото и Достоевского и Абэ — было на моём телефоне, и потому письмо от смуглого ангела пришло как бы на Абэ, и он словно весь просиял на миг и даже.. затрепетал.

После расставания со смуглым ангелом, счастьем всей моей жизни, я живу словно в пещере: в лимбе.
Сами знаете, как экзистенциально страшно получать письма после расставания: там может быть что-то нежное, и тогда ты словно просыпаешься в раю.
Или же там может быть что-то жуткое, болезненное. И тогда ты вдруг оказываешься снова в аду.

Но когда кожа судьбы — содрана заживо, не столько любовью, сколько обстоятельствами жизни, то малейшая боль, даже упавший с веточки листик, может тебя убить.
Умереть не страшно. Умирают один раз. Страшно — умирать, а не умереть: ибо умирают множество раз.
Страшно жить в мире, в котором ты не знаешь толком, ты жив или нет, ты в раю или в аду.

А ещё невыносимей жить… с мыслью, что ты можешь умереть — завтра, или ночью. И не важно, по состоянию здоровья, или по состоянию изувеченной судьбы: эта готовность умереть в любой миг, выжимает все силы души и судьбы, и к вечеру ты уже доползаешь до постели, на карачках размётанных крыльев, рук и ног.
Это же чуточку ангелический дар: знать, как ты умрёшь. Слава богу, что большинство не знают этого.
Это дар человеческого счастья. Я точно знаю — что убью себя. Другой вопрос — когда.
И отправлюсь в пещеру.. Быть может, с Кобо Абэ.
Если бы можно было выбирать, кто прилетит за нашей душой после смерти, мне бы хотелось, что бы это были души Кобо Абэ и Андрея Платонова.

Мне, если честно, плевать на рай и бессмертие души. Без моего смуглого ангела, и рай и ад — одинаково безумны и нелепы.
Я бы простым котёнком-непоседой шёл рядом с ними по травке где-то среди звёзд и слушал их разговор.
Вот это рай… Мне иногда хочется умереть (чуточку) лишь для того, что бы послушать, как беседуют Достоевский и Набоков друг с другом, Кобо Абэ и Платонов…
У Платонова был брат в Японии, а он так и не узнал об этом. Всю жизнь искал родную душу в России… а она была в Японии. Грустно.

Я бы многое отдал... даже свою следующую реинкарнацию, чтобы просто послушать, как Платонов на небесах, лёжа в травке, читает роман Кобо Абэ и грустно улыбается, а я был бы.. простым котёнком чумазым, рядом с Платоновым.
Да хоть травкой… может это ещё лучше? Любимая попадёт в рай… и не узнает, что я её уже жду, что я тайно целую её милые смуглые ножки..
Целую вечность целовать милые ножки смуглого ангела.. может это и есть — рай? Тогда почему я ещё не травка?

Вошедшие в ковчег — это поздний роман Абэ.
Его стилистика прозрачна, и не так мглиста и густа, как его прежние романы: это прозрачность листа в конце октября.
Читается легко. Как.. на пляжах в раю.
А сюжет такой.. словно муза Платонова, нашла своего брата и весело устремилась к ней, как бабочка к заикающемуся фонарю в префектуре Никко, в Японии.

Помните платоновский Котлован? У Абэ почти о том же, но только веселее.
Знаете, есть чеширская улыбка искусства. Это та высшая стадия искусства, когда по сути не важен человеческий или академический посыл, не важна — цель, но важна лишь ускользающая красота твоего смысла. Важна улыбка твоего сердца и мысли.
В этом смысле, роман прелестен тем, что каждый читатель найдёт в нём свою умницу-тропку в траве, свой смысл, и он будет — главным.

И всё же есть в романе главные нотки, которые хорошо бы учесть: это, разумеется, нора из романа Алиса в Зазеркалье, куда скрылся кролик.
Это, разумеется — Пещера Платона. И — Ад Данте.

У меня есть одна мрачноватая тайна: я уже давно состою в одной секте. Страшная секта. Из неё сложно вырваться.
Что бы меня не распознали, я делаю вид, что я такой же как и они, но у меня.. это плохо получается. На меня смотрят как на дурачка и лунатика.
Что это за секта? — Жизнь.
Вам никогда не казалось, что люди — это мрачная секта? Что тратить силы души и судьбы на сидение в офисе каждый день — это мрачнейшая секта.

Да просто быть взрослым, следовать глупейшим законам морали, гордыни, обид, страхов и сомнений, ломающих людям судьбы и сердца  — это всё та же тоталитарная секта, от которой хочется скрыться?
Быть может сами понятия «мужского» и «женского», и милое творчество — это всё та же мрачная секта, которая только отвлекает и сковывает Душу и любовь.
Пойдёшь в филармонию, думая, что там спасёшься, среди милого Дебюсси, Рахманинова..

Но нет, там всё та же мрачная секта. Сидят люди, как лунатики в школе, но без парт. Если бы музыки не было, то это было бы совсем жутко: сидят на одном месте — 3 часа и смотрят в шторы! И сопят, сопят, кашляют, шмыгают. Словно эту секту специально набрали в босховской очереди к врачу.

Герой Абэ, нашёл средство, как сбежать от ада жизни: ковчег.
Чуточку идиотический, но — ковчег: огромная заброшенная каменоломня под землёй.
Это как остров или даже — луна, под землёй.
Но одному, скучно на луне и даже в раю, да и на ковчеге, правда? Поэтому наш герой, которого все называют — кротом, ищет… нет, не каждой твари по паре, но хотя бы.. кого то, кто мог бы спастись с ним: он сам нарисовал чудесные пригласительные билеты в рай. В Ковчег.
Кто может откликнуться на это приглашение? Известно кто: кому больше нечего терять — авантюристы, смертельно больная девушка и парень, апокалиптическая горсточка подростков и стариков.

Так от чего он собирается спастись и спасти? От ядерной войны.
Впрочем, всё намного глубже. У каждого своя война в душе, похлеще ядерной.
Иной раз пообщаешься с человеком и думаешь: господи… чудик, ты из каких пещер вылез..ло? У тебя же 6 рук, хвост, жабры морали. Ты живёшь в будущем, где уже случилась атомная война?
Как тебя хоть зовут?
- Оксана..

Хочешь не хочешь, а ночью, во время бессонницы, сама собой придёт мысль-лунатик (с кузнецом!) — а какой, интересно, секс, с женщиной, у которой 6 рук? И хвост? Наверно что то незабываемое…
А было бы славно, заняться с сексом с женщиной, у которой пол, хотя бы по выходным, нежно мигрирует, как улиточка, на грудь, или на правую ладошку, а порой и просто становится чем-то вне человека: ароматом сирени или озорной бабочкой, севшей тебе на нос..
Впрочем, на этом моменте, мысли об Оксане царственно вытесняют мечты о смуглом ангеле...

Кстати, довольно яркая щепоточка Достоевского есть в романе. Тайная, правда, как у хорошей хозяйки в блюде: даже под пытками не сознается, что она туда такого добавила! И лишь улыбка её, словно ангел-непоседа, что то нашёптывает и кивает крылышком и зовёт тебя за угол, чтобы всё рассказать.
Записки их Подполья, угадываются сразу, как и эпизод из Идиота, когда главные герои рассказывают друг другу, чтобы скоротать вечность — самые тёмные свои грехи.

Главный герой был зачат так же, как Смердяков из романа Братья Карамазовы: его мать изнасиловал один мерзавец, который в пьяном виде убил свою жену: наступил на неё спящую. Наступил так.. что все органы в ней размозжил.
Этого отца звали — Свинья. Любопытно, правда? Словно эти звериные клички — тени имён, уже сами по себе есть тайные пассажиры любого Ковчега.

Вы никогда не думали, что Ной, плыл в ковчеге — один, или только с семьёй? Все остальные звери — томились в Человеке! Как самый страшный вирус: Ной — был ковчегом.
Когда сын вырос, то гены отца всё же чуточку мерцали и в нём: нет, сам он не насиловал, но был соглядатаем, когда другой насиловал.
За это, отец его на неделю отвёл в пещеру каменоломни и приковал за ногу к унитазу.

Все наши проблемы из детства. Грустно другое: когда мы победим всех призраков детства, всех драконов страданий детства, страхов, обид… у нас уже будет седина в волосах и сил жить и любить — хватит далеко не у всех.
Да и у нас самих вырастет то хвост, то ещё что нибудь удивительное, как любовь.
Скажу сразу, этот роман — литературное диггерство.

Если вы хотите уютно усевшись на диване под пледом или в чудесном платье, взять этот роман… то вы можете быть чуточку шокированы.
Нет, сцен 18 + в романе нет, но есть сцены 250 +.
Так я называю сцены, где сквозит инфракрасное качество секса и души, которое не воспринимается аутичностью морали или привычными мужскими и женскими нормами, по сути, не менее аутичными, со своими стенами.

Легко быть романтиком, читая что-то в духе Пруста или Тургенева, что то с прелестными розовыми шляпками, встречами в саду вечернем в беседке, увенчанной сиренью..
Нет, вы сбросьте с себя «мужское» и «женское», человеческое — как одежду, и будьте детьми души.
Не страшно? Не озябнете? Ведь опыт хорошего искусства, в идеале, дарит нам опыт смерти, загробных блужданий.
Хотите пример? Есть в романе дивный эпизод, с… унитазом. Предельно романтичный.
Тургенев бы упал в обморок.

Скажем прямо: вариаций, где вместе соседствовали бы унитаз и романтика, не так уж и много. Но они есть.
Усложним задачу. Нога мужчины застряла в унитазе. Он в пещере, наедине с женщиной.
Кажется — финита ля комедия. Романтика не возможна. Тургенев вновь падает в обморок, в объятия травки, и его за ноги и за руки уносят улыбающийся Достоевский и удивлённый Толстой, который шепчет ему, сбиваясь с русского, на испанский: господи.. а я то здесь что делаю? Или это.. ад? Я несу Тургенева куда то, быть может, мёртвого, с  Достоевским. Боже, боже..

Но Абэ умудряется из этого, сделать — маленькое чудо романтики.
Вы любите цветы? Кого удивишь розой, лилиями? Порой для редкого и чудесного цветка.. нужно взобраться на самую мглистую гору, или.. на 23 этаж, в Москве.
Вот так и тут: этого редкого сорта красоты и романтики, вы не увидите ни у Пруста милого, ни у нежного Тургенева.

Да, это чуточку ирреально и может даже похоже на сон, или даже — ад. Но разве в аду не хочется любить? Разве там во тьме не пробиваются цветы?
Представьте, что вы — застряли в унитазе. И рядом с вами — тот..  — Та, кого вы любите больше жизни. Более того, представьте, что вы — девственница, или девственник, и мир несётся ко всем чертям, и вы ещё ногой застряли в унитазе.
Ну чистый ад.

И вот, любимый человек, впервые, подходит к вам сзади, и просто прижимается слегка, пытаясь помочь.
И вы спиной, бедром, плечом — словно крыльями, ловите малейшую росу касаний. У вас всё существо цветёт, ибо когда судьба и тело и жизнь, равно парализованы или обездвижены, тогда тело и судьба — становятся единой душой, и уже совершенно не важно, что перед вами, во что вы вляпались — в унитаз, в гордыню, в сомнения, в мораль, страхи, обиды..

Лишь для барствующей человечности, это может казаться чем то мерзким, а для любви обнажённой и бесприютной, для души — ставшей любовью, у ног любимого человека — начинается — рай.
И не так важно, что под ногами: унитаз, цветы, крылья..
Главное  — любимый рядом.

Вам никогда не казалось, когда вы.. сидите на унитазе, что вы в этот миг похожи на странного жучка, на улиточку, думающей о тайнах вселенной?
Меня давно интересует вопрос: почему японцы так одержимы «попной» темой?
Её в романе много, но — косвенной и нежной.  Так что будьте готовы. Но в этом смысле это великий и простой символ: как там у Сартра? У меня в груди дыра, размером с бога…
Просто Абэ сместил акценты: дыра может быть разной: в груди земли… в груди человека.
А чем хуже унитаз? А разве в любви мы не ощущаем.. что в нашей груди — словно бы помойка, слив, куда сливаются и уничтожаются наши надежды, чувства, ночи без сна, письма и сны?
Нажал на сердце и.. звук комнатного водопадика (эхо — адика).

В романе много тропинок мыслей, которые суть — сюжеты, сюжеты подкопные.
Например о том, как в одном японском городе в старину, отбросы человеческие победили людей и они просто перенесли столицу в другой город.
А если взять это как символ? Сколько духовного и нравственного, и, что страшно — невидимого дерьма мы производим, задыхаясь в нём и измазываясь в нём, и не замечаем этого, но почему то замечая, что нам душно и невозможно жить и дышать и в любви и в искусстве, в сытости демократической?
И хотим куда-то свалить.. а - некуда. Всё засрано. И что страшно, многие наши урбанистические, демократические надежды, моральные идеалы, наши милые хобби… есть лишь мрачные пещеры и бегство от себя и подлинной жизни.

В романе приводится как символ, редкий вид жучков-часов, которые в эволюции, утратили способность двигаться: ножки утратили, потому что они жрали свои экскременты и двигались по кругу, за собой — как змея, пожирающая свой хвост.
Это же смерть времени. И времени больше не стало.. (как сказано в книге Апокалипсиса).

Знакомо, правда? Но.. не очень то утешительно о нас, людях. Лучше спрятать эту мысль, да? В пещеру её отволочь, за ногу, и приковать.. к унитазу. Мы ведь люди, венец творения. А тут выходит.. что мы по сути жрём своё же дерьмо и гордо называем это  — человечность. Мораль. Питаемся с наслаждением своими обидами, страхами, сомнениями и моралью..
И топчемся на месте. Убивая и любовь и жизнь, летящую мимо нас, как раненый ангел.

Так вот, мне интересно, откуда такая тяга японцев к «попной» тематике?
Тут какая то ядрёная смесь из травм детства, эроса и чего-то ещё, экзистенциального.
Бездна пола, всё же уступает бездне «зада», как бы смешно это ни звучало.
Кстати, Ариадна Эфрон, дочка Цветаевой, пройдя ад, любила эту попную тему, как и японцы. Как и Платонов.
У Алечки, основа всех её шуток, грустных и забавных, и присказок — именно, попные.

Хотите ещё пример?
Фёдор Михайлович и Лев Николаевич, несите Тургенева обратно!
Представьте, вы — женщина, вы в огромной пещере с мужчинами. С одной стороны, это заманчиво: вы — как Ева, или даже — Лилит. Всё внимание — вам. Каждой женщине хочется быть единственной. А тут — буквально!
Одна беда: туалет. Точнее — акустика.
Вы только представьте, вы ходите в туалет… а звук вашего ручейка, слышится в пещере, как будто милая Аретуза убегает от Пана и весело смеётся.

В некотором смысле, это фотографический негатив платоновской Пещеры: словно бы слышны человеческие мысли.
Скажем прямо: мы так привыкли срать в своей душе, что уже не замечаем этого, и если бы вдруг наши мысли стали слышны всем — много людей умерло бы со стыда или даже покончило с собой.
Быть может так начнётся конец света. Для одних — это рай, для других — ад.
О мой смуглый ангел.. для меня это был бы рай. Ты бы наконец то увидела и услышала, как я беззаветно и безмерно люблю одну тебя и что все мои мысли только о тебе одной, словно ты уже сейчас.. единственная женщина на земле.

Усложним задачу. Женщина в романе, решила сходить в туалет по большому (с кем не бывает! говорят, даже с принцессами, иногда).
Женщина, ушла от всех подальше, в самое тайное место. Так порой в романах Тургенева, решительные женщины, ночью идут на свидание к любимому, сквозь тёмный лес..
Кажется — спасена! Никто не увидит и не услышит!

Какое там.. и читатель невольно улыбается, когда Абэ сравнивает это чуть ли не с громом и молнией в судный день.
Знаю, что многие женщины даже в отношениях и браке, стесняются этого и включают водичку или смыв, в самые оперные, так сказать, моменты.
Представляете какой ад пережила женщина в романе? Если бы ваши «звуки» слышали разом, в Японии, в России, Испании, Америке..
Вы бы что почувствовали?

Достоевский и Тургенев, уносят за руки и за ноги, потерявшего сознание, Толстого.
Наверно душа и человек, это и правда, с разных планет, существа.
Для человеческого — это ад и мерзость, стыд и ужас.
А для души.. любви, что звук дождя, что шелест вечернего платья, что улыбчивый звук ручейка в туалете где скрылась любимая… одинаково сладостны.
Да и в звуках грома, как нам доказал Байрон, есть своя вечная красота.

И вот в этом странном антураже, как бабочка в пещере Платона, мерцает идея, которой нет в полной мере, ни у Тургенева, ни у Толстого, ни у Моэма, ни у Пушкина: женщина — это небо. Лишь с женщиной можно увидеть небо.
О мой смуглый ангел… я бы с радостью отдал 1000 лет в раю, да даже бессмертие души, что бы недельку нежно поплутать с тобой в этой пещере Кобо Абэ.
Только ты и я… я и ты..
Как две тени в пещере Платона, подобно детям, делающих на пальчиках, тенями на стене — удивлённого зайчика, ласточку в небе… Тургенева без сознания, травку. Бабочку над ручейком..

Вы себя никогда не теряли?
Я себя терял в детстве. Часто. А сейчас — в любви.
Помню рай: мне почти 5 лет. Я стою на коленях, на подоконнике, прильнув горячим лобиком к прохладному и звёздному окошку: в одиночестве детства, лобик — это второе сердце. Обнажённое и вечно горячее, почти бредящее и.. с вечными шишками. Ещё в детстве, коленки — это сердце.
В общем, в детстве, у ребёнка, почти как у лягушонка — 4 сердца, а то и пять (не забываем про пятую точку!).

Я ждал маму. Мама где-то потерялась, где то в мире, в вечернем городе.. в себе.
Я молился звёздам, и впервые осознал, что огни ночного города похожи на звёзды, и я стал молиться им, и с грустной улыбкой думать, что моя мама потерялась среди звёзд, как.. космонавт, на очаровательных бежевых каблучках.
Тогда же я понял (мои пальцы поняли чуточку раньше меня, словно они были живыми и зримыми мыслями), что разноцветные огоньки города, похожи… на леденцы, которые всегда приносила мама.

Я стал робко лизать прохладное и смущённое окно, лизать разноцветные и сладкие огоньки, бывшие чьими-то окошками, светофорами, фонарями, под которыми быть может целовались влюблённые парочки.
Мне казалось, что люди стали — светом, как в конце света, и я их пробую на вкус: причащаюсь светом..
Может я тоже для кого-то — свет, издалека? Для мамы? Или для удивительной девочки из садика, с неземными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки?

И каково же было моё удивление, когда я заметил, как рядом со мной, на подоконнике, сидит мой кот Барсик, и, зажмурившись, как при поцелуе, ласково лижет окошко, вместе со мной.
Меня это тогда поразило.
Если бы ангелы видели это, как одинокий мальчик и кот, лижут поздним вечером — окно, в мурашках звёзд, чтобы они подумали? Что этот мир — болен? Что этот мир обречён на нежность и одиночество?
А если бы это увидела мама? Или.. девочка, с неземными глазами, из Москвы?

Абэ написал удивительный роман, чистейший японский нуар, густой, как 200-летнее вино, и туманный, как сны ёжика в тумане.. спящего в травке, обнявшись с баночкой малинового варенья, так и не дойдя до медвежонка: мне в детстве казалось, что ёжик умер и лишь его призрак дошёл до друга. По привычке..
Роман — как концентрированный Достоевский и Кафка, в котором князь Мышкин бы стал — мышонком, а Кафка — котёнком, и они бы вместо спасались в мрачных переулочках Токио, прижавшись друг к другу.

На обложке романа можно было бы нарисовать мышонка — отбрасывающего тень Достоевского, или тень Абэ — отбрасывающего тень.. фонаря, или тень женщины, отбрасывающей тень.. перепуганной травки.
Вас никогда не пугало, что ваша тень однажды может сойти с ума и отразить не совсем вас?
Мне так иногда кажется, особенно когда моя тень гулливерится от света фонаря и растёт на глазах и вырастает размером с дерево и даже выше.. и тогда я в сладостной истоме замираю, ибо моя тень, словно 20-метровый Ромео с Сириуса, лезет по высотному дому в Москве, на 23 этаж к моему смуглому ангелу. Вот она удивится.. И улыбнётся. И упадёт в обморок.

Есть романы, которые словно бы метят в тебя с самого рождения, как.. как.. захмелевший и улыбчивый Амур — стрелой.
Ты можешь убегать от них, прятаться за другими книгами, встречами с друзьями и переездом в другой город: бесполезно — стрела тебя настигнет, и не важно  — в лоб, в грудь или.. в ягодицу.
Вот так и меня поразил этот роман (не скажу куда!).
Это один из тех романов, с половодьем тумана и смыслов, в котором читатель будет порой нежно плавать и представлять, что он — почти прошёл кастинг на роль «ёжика».
Оценка будет колебаться за время чтения, от 3, до 5 и плавать как пьяный поплавок на тёмной глади реки, который утащили на глубину — видимо, прелестные русалки.

Мне просто интересно, что это значит, в смысле символа судьбы: я в одно и то же время, прочитал и этот дивный роман Абэ, и посмотрел чудесный аргентинский фильм - Танго на двоих, с обворожительной Айтаной Санчес-Хихон.
Редкость ситуации в том, что водяной знак довольно редкого сюжета, у них фактически — один.
В фильме — женщина была влюблена в красавца-певца, но стала встречаться с другим, простым уличным.. певцом, который был безумно похож на эту звезду-певца, если бы.. сбрил усы.

Так уж вышло, что произошла творческая рокировка, и уличный певец, сбрив усы, стал выступать на сценах разных городов от имени звезды, которая в это время — болела.
К этому времени, влюблённые — расстались, и.. расстался с жизнью, её любимый, игравший роль красавца-певца: самолёт потерпел крушение и все подумали, что звезда разбилась.
Разумеется, звезда, настоящая, оставшаяся в живых, не могла уже объявиться в живых: это был бы позор.
И.. он «спустился с облаков на землю» и стал играть роль погибшего певца, так на него похожего, но с усиками.
Так влюблённые встретились вновь..

Кадр из фильма - Танго для двоих (1998 г.)

В романе, конечно, всё бесконечно сложнее и туманнее, да и истина в романе двоится и троится, как в глазах выпившего с горя, почти — святого: а хороший сюжет, правда, мог бы быть? Вот человек всю жизнь вёл себя как святой, он почти близок к катарсису и святости, к нему уже приходят белочки и медведи, птицы прилетают к его окну.
Он даже светится по ночам, в парке, когда думает о возлюбленной своей и к нему слетаются мотыльки и порхают вокруг него, словно живые и ласковые мысли о любимой, но вот.. что то случается, что то трагичное, и он не выдерживает, срывается.. пьёт.
Белочки убегают, медведи робко уходят, оглядываясь, встав на задние лапки, а мотыльки остаются с ним, порхая над сиянием постели в ночи…

В романе этого нет, там о другом: у женщины пропал муж и она обратилась к детективу.
Весь сюжет — поиск её возлюбленного. Поиск любви и себя.
Это как раз тот роман-зеркало, в котором вы уже ближе к середине догадываетесь, что окончите его.. чуточку другим человеком, ибо тоже — потеряли близкого человека. И даже ещё страньше: вы потеряли — себя.

Кафкианский саспенс нарастает всё больше и больше, и в уме читателя мелькают странные, побочные переулочки сюжета, в которых так приятно заблудиться: ты думаешь: а что.. если муж этой женщины, лежит у неё под кроватью? Живой, и с чуточку пьяной улыбкой?
А если этот странный детектив, и есть — муж этой несчастной женщины? Просто он страдает странной формой лунатизма?
Искать себя же, от лица детектива, которого наняла жена? Бред? Господи.. да вся жизнь, как раз об этом!

Оглянитесь вокруг: мы же ищем себя! Все!! Нам просто страшно признаться, что все мы — потерялись ещё в детстве, быть может самый акт нашего рождения — это наша пропажа из мира вечной гармонии и красоты, где всё было легко и блаженно, где мы были травкой или сиренью или мотыльками и ласточками, стихами Пушкина и строчками Абэ, и не было проблем в любви, не было идиотских понятий — греха, стыда, сомнений и страхов, обид — мы могли любить друг друга без проблем и мук, и ревности: крыло ласточки задело травку и словно бы зажмурились от счастья — оба.
Разве в этом есть грех и ужас? Но если то же самое мы сделаем в теле человека, то сразу попадаем словно бы в сюжеты Абэ или Достоевского.
Почему?

Да, все мы — пропали. Просто кто-то пропал навсегда, — в смерти, а кто-то пропал — в жизни, и неизвестно что страшнее.
Мы прячемся от себя, своих заветных желаний, мечтаний, от своей души… надевая на себя ложные судьбы, самого модного покроя, изнашивая за жизнь, уйму ложных судеб, а собой — так и не живя.
Вот вроде бы смотришь — богатый человек, на Мальдивах… вроде бы счастлив, и девушка рядом с ним — вроде бы счастлива, а на самом деле, их — почти нет в мире. Именно — их, как «их», а не как нечто фатальное, с пошлейшим и предельно суженным радиусом чувств и мыслей, словно бы в спешке набранных для таких же как они, словно они не люди, а молекулы, одинаково передвигающиеся под прицелом микроскопа.

Вот вышла женщина из дома, села в метро и.. пропала. И пусть она не пропала реально и едет в метро, но её мысли — сейчас не здесь, она пропала и для своей семьи и для себя и для друзей: она просто временно пропала, вот в чём весь ужас.
А когда мы встречаем Того самого человека, мы словно бы находим себя. Впервые с рождения. И утрачивая его вновь.. мы теряем себя больше, чем - в смерти.
Правда, мой смуглый ангел?
Мы ведь мертвы с тобой? Или ещё живы?
Лишь письма и сны наши, словно ласковые лунатики, встречаются иногда на карнизе рецензий, жизни, надежд и.. стукаются лобиками, а потом стоят над бездной, держась за руки, в своих лиловых пижамках и встречают зарю..

Роман Абэ, необычайно тесен, тесен, до нравственной и пейзажной клаустрофобии, словно в мире что-то произошло, как перед  концом света, а этого никто не заметил, кроме нескольких людей, а просто в мире, словно бы тел стало меньше, чем — душ, в прямом смысле, и души порой как бы живут внахлёст и нечаянно покидают границы своего тела и живут в теле другого, через тело другого, живут — травкой у бордюра, облетающим клёном, вон той кошкой, бегают по крыше, или просыпаются в теле вот этой очаровательной смуглой японочки, с чуточку разными глазами, цвета крыла ласточки.
Разумеется, этого в романе нет, но, наверно в этом и талант рецензента, что бы правильно выставить освещение, чтобы свет, словно сам собой расцвёл на тёмных переулочках сюжета.

В этом смысле, конечно, роман Абэ во многом напоминает чудесный роман Набокова — Подлинная жизнь Себастьяна Найта: брат ищет своего пропавшего брата-писателя, но в итоге.. это по сути поиск себя, своей души в мире, и поиск — бога, как главного творческого элемента жизни.
Абэ делает что-то невероятное. Для не очень чуткого читателя, стиль Абэ может показаться скучноватым и перегруженным смысловым туманом, в котором, даже разбежавшись по ровному полю с цветами, есть восхитительная вероятность, врезаться лбом — о фонарь.

На само деле, Абэ (ну что за фамилия! уже раз 10 исправил русское Абы, на — Абэ), словно бы использует технику нравственного пуантилизма, в стиле французского художника Сёра: он наносит вроде бы простые и нелепые точки разных цветов и контрастов, порой даже  - скучные, утомляющие, но как только вы видите целое — то понимаете, что проявляются очертания.. ангелов. Пусть и парализованных или бескрылых.
С одной стороны, Абэ расшатывает фокусировку привычного взгляда на мир и на человека, с самого начала.
Простыми мазками: человек смотрит из окна на прохожих и говорит: если смотреть на людей сверху, они похожи на нелепых двуногих животных, словно бы борющихся с гравитацией.

С другой стороны, сквозь весь роман, красной нитью проходит смутная мысль о том, как разрастающийся город вытесняет человека.. из человека, и человеком живёт кто угодно, что угодно, но не сам человек: эпоха, мораль, страх, сомнения, страсти и мысли, навязанные ему окружением, обществом, модой.
А где сам — человек??? Пропал? И этого никто не замечает.. Как и бог, пропал. Сначала — из рая, на Землю, что вызвало быть может панику на небесах. А потом пропал и с Земли. И быть может так и не объявился нигде: его ищут на небе и на земле…
Ищут — в любви. Находят на миг.. и теряют снова, когда распинают любовь.

Если додумать мысль Абэ, в тональности старой японской гравюры — Ад одиночества, то выйдет уж больно жутко, зато — интересно.
На картине изображены обнажённые люди, падающие то ли в небо, то ли с небес, как осенняя листва: они лишь на миг соприкасаются друг с другом, и летят снова, дальше. И быть может лететь им так — вечно.
И кто знает? Быть может человек будет лететь через мириады воплощений, он будет и дождём и цветком и стихом Пушкина и человеком и изнасилованным ребёнком и маньяком и перепуганной травкой в ночи..
И если разом, вдохнуть эту боль и томления всего мучающегося и обездоленного вещества, и осознать, что рая  — нет, нет никакой нирваны, и ада — нет, и что это падение будет длиться вечно, то…

И что тогда? А? Герой Абэ, пропавший, как мне кажется, о чём то таком догадался. Помните средневековую гравюру во Франции, вроде, где любопытный человек выглядывает за небесную сферу и проваливается удивлённой рукой в доверчивое сияние звёзд?
Абэ показал словно бы малую орбиту этого ада вечного возвращения Ницше: его урбанистический ад, где люди, как дрессированные и загнанные существа, обречены жить эту жизнь не в сферах звёздной души, но предавать её каждый миг и загонять себя, то в тесные, как гробы, квартирки, то загонять себя в не менее тесные мечты о карьере, сытой жизни и т.д., живя жизнь каких о новозеландских хомячков.
А где за всем этим, бессмертная и звёздная душа??

Хочешь не хочешь, а уйдёшь, — сначала, в себя, а потом и из мира: душа чеширски улыбнётся и исчезнет, растушуется в мире, как дождь-лунатик за вечерним окном, став стихами, сиренью, сном любимой женщины и озябшим котёнком на улице.
Главный герой, тоже словно бы пытался надышаться «перед пропажей». Он был помешан на дипломах. Как параноик, он топил сердце в разных курсах, учёбах: у него были дипломы радиста, машиниста, врача и т.д.
Знакомо, правда? Так порой и в наше время, спасаясь от пустоты в себе, люди бросаются как на амбразуру — в изучение языков, в разные секции, в походы, заводят семьи, пишут книги (неожиданно!), лишь бы.. не остаться с собой наедине!
Иначе тьма и пустота в душе — настигнут, и словно грозные ангелы спросят с нас по полной.
А мы как дети, нашкодившие, делаем вид, что занимаемся чем то важным: только не бейте!

Наш детектив, который вот-вот потеряет не то голову, не то — сердце, (ибо ему очень нравится заказчица, та самая женщина, у которой пропал муж), идёт по следу пропавшего и словно бы.. потихоньку становится — им.
В этом смысле, конечно, это почти идеальная и экзистенциальная аллюзия на апостола и христианина: примириться с этой лживой жизнью или с чудовищами морали, страхов, обид и сомнений, каждый день распинающих любовь, значит предать себя, а это больше, чем убить себя.

Значит нужно как-то сойти с безумной и кошмарной тропинки этого мира, морали, времени... по которому, словно землеройки, попавшие в колею от телеги, попало всё человечество: землеройка может бежать по этой колее  — километры, пока другая телега, едущая по этому же следу, не раздавит её: зато может долгое время бежать относительно безопасно и уютно.
Что на языке морали и людей, значит — рай.
Но на языке любви — ад и тоталитарный рок.

Наш милый детектив, окажется в центре кошмарного заговора, словно бы заговора самой жизни — против души и любви.
На страницах романа мы увидим, пусть и мельком, как из окна поезда: как мальчики торгуют собой на улицах, как их используют сексуально, словно одежду и выкидывают: а разве наши мечты, надежды, не такие вот — «мальчики»?
Мы увидим кошмарное изнасилование девушки, групповое, больше похожее на мрачный языческий обряд: а не это ли мы делаем с жизнью своей, так и не понимая этого, но словно бы иногда ощущая, что нас кто-то закинул на плечо и тащит в тёмный лес..

В некотором смысле, роман Абэ — это курсивом боли и одиночества набранные и переписанные романы Кафки — Замок и Процесс, объединённые в одно мучительное и прекрасное целое, как — душа и тело.
Вместо Замка, куда не мог попасть гг, занимает  — пропавший человек, и.. уютный домик его жены, словно тело, озябшее без души.
А вместо Процесса над невинной душой — процесс тоталитарной жизни (и в этом Абэ близок Платонову, рассмотревшего тоталитаризм в самых основах жизни — вне любви), над всем и вся: над мужчиной и женщиной, мальчиками, любовью, надеждами, и даже над несчастной кошкой.

И невольно спрашиваешь себя: а не символизирует ли эта милая женщина, у которой пропал любимый, а может и не такой уж и любимый человек — саму жизнь, вызвавшую нас, из небытия, родив на свет, чтобы бы искали её пропавшего мужа — истину?
Эта женщина словно бредит, она пристрастилась к выпивке и разговаривает сама с собой, а порой словно бы и ласково кокетничает с вами: ну точно — жизнь.
На самом деле, Абы написал увлекательнейший детектив о поиске себя, об убийстве себя, об обретении себя: кто убийца?
Все..
В том числе и читатель.

Улик — уйма. Почему пропал человек? А почему пропадает любовь?
Помните у Цветаевой? Ещё вчера в глаза глядел.. мой милый, что тебе я сделала!
Вот улики: спичечный коробок из странного кафе, с картой, и разными спичками, или синий значок, или странный брат жены пропавшего мужа, вертящийся под ногами, как… проза жизни.
Не улики, а содержимое кармашка влюблённого аутиста.

Есть ещё одна странная улика: пропавший, любил делать в тайне от жены — фотографии в стиле ню.
Странное дело: все эти фото, изображали женщину, в развратненькой позе, сзади, стоящей на коленях, прогнувшись.
На самом деле, очень тонкий момент: обезличивание. Словно обратно-лунная сторона человека: как на школьной карте луны: две половинки луны. Словно лицо — утеряно.
У Мане, есть скандальная картина — Рождение мира: женщина лежит с разведёнными ногами. Голая, с ало зияющим просветом в тёмных волосках.
А у Абэ — словно бы и рождение мира видно, и.. смерть мира.

Только японцы могли додуматься, рассмотреть в эстетике женских ягодиц и т.д. — образы, одновременно и райского фрукта, и.. лапки лягушонка, перепоночки.
Т.е. внимательный читатель поймёт тут смутную отсылку к Древу жизни и .. к лягушонку, видимо - мудрому?
Помню, как однажды, в универе, после одной рэйв вечеринки, я проснулся в постели.. открыл глаза, и с удивлением, ещё оступающимся и щурящимся после «вчерашнего», увидел прямо перед лицом своим — голую женскую попу, словно бы чеширски улыбающуюся мне.

Меня это тогда поразило. Словно вместо человека, была — попа. Я переспал с попой. А кто эта попа, я не помнил. Ни имени, ни лица. Это было жутко. Ну.. и чуточку забавно: в лёгкой и улыбчивой панике ума, я перебирал варианты: я её знаю? Это моя подруга или нет? Друг?? Нет, слава богу — женщина. Красивая женщина…
И тут же стало безумно стыдно, так стыдно, что даже мысленно дал себе пощёчину: я судил о красоте всей женщины — по попе, не видя саму женщину, и в этот же миг на моём лице появилась странная улыбка: я дал себе и реальную пощёчину, и услышал ласковый мягкий шлепок, словно.. у меня не было человеческого лица, а была — попа.

Забавный был бы мир, и, быть может, экзистенциально-нежный, если бы мы прятали человеческие лица а интимное — было «лицом», в прямом и переносном смысле.
Вспоминается один случай, как у одного мужчины были ожоги лица и его любимая пожертвовала ему кожу со своих ягодиц.
Потом она умерла, и мужчина трепетно ухаживал за своим лицом, посещал косметологов, спа. над которыми раньше подшучивал: в этом была последняя нежность с женой.

В конце рецензии, хотелось бы обратить внимание на то, как мастерски Абэ обыграл известную строчку Пушкина, (пусть и невольно).
Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей..
Это — ласковый вечер данной истины, нежного садо-мазо отношений.
У Абэ — беззвёздная ночь данной истины: может для того, чтобы прийти к женщине, нужно идти в противоположную от неё сторону?
Пропасть (ударение — на ваш вкус). Может даже — чуточку умереть. И вновь прийти к любимой.. и не важно, собой ли, стихом, ласточкой на заре, вечерним дождём, или.. вот этой рецензией-лунатиком, нежно, по привычке, оказавшейся на коленях смуглого ангела, улыбающейся сейчас на 23 этаже.
Она всё поймёт, она узнает меня.. по голубым глазам рецензии.

Весь мир… больница, а люди в ней, всё равно — актёры.
Кто больше болен, мир — или человек? Или истина? Любовь?
Поздний роман Абэ, и любители писателя, привыкшие к его нежному экзистенциализму и абсурду, не менее нежному, словно ангел в ночи, лизнул крылом, ваше озябшее плечо, могут отвернуться от этого романа, в котором абсурд зашкаливает.
Хотя кому зашёл прелестный фильм Кин-Дза-Дза, тот может словить неплохой вайб от этого романа, где статус человека порой зависит от цвета халата.
На поверхности сюжета, разумеется, можно считать заблудившиеся, как ласточки в аду, эхо романов Кафки и Набокова — Приглашение на казнь, и всё же Абэ создал нечто иное, своё.

Читая роман, вы порой будете спрашивать себя (да-да, не удивляйтесь и не пугаетесь, ибо вы поймаете себя на том, что будете разговаривать с собой вслух и спрашивать себя: интересно.. я больной, или — Абэ? Или мы оба? Просто мы так блаженно понимаем друг друга… с нами что-то не так?
Когда Андрей Платонов, уже смертельно больной, не встававший с постели, написал свою незаконченную и гениальную пьесу об атомной войне между Россией и Америкой в контексте Второго пришествия, то прочитавшие эту рукопись, «литераторы и литературоведы»  вынесли «диагноз» — разумеется, это мрачный бред и Платонов повредился в уме. Такое нельзя печатать. Платонову наверно что-то наврали про Америку..

Читая роман Абэ, думаешь с грустной улыбкой: кто так наврал ему на мир? На человека? А может.. не наврали? И мир именно таков и есть, просто мы стесняемся и стыдимся видеть в нём и в самом существе человека — мрачный и смертельный абсурд?
Почему? Потому что боимся вдруг оказаться одни в целом мире, в котором одуванчики летят по краешку земли, словно безумные и яркие метеоры?
Согласитесь, хороший образ. Поэтичный, его нет у Абэ, но он расцвёл в моем больном сердце… когда я подумал о моём смуглом ангеле, с которым я расстался.

Давайте сознаемся: хоть раз, но каждый из нас ощущал едкое и чеширское безумие мира, в самом привычном и разумном: вот идёт мужчина в галстуке.
Кто-то скажет: ну и пусть себе идёт с богом. А может он с богом и идёт? Потому что это реально бред: и галстук на человеке — бред, словно он повесился на его груди и болтается, как весёлый висельник.
Или человек ест курицу. Куда уж нормальней? И ладно бы живую, тогда да, человек болен. Но он ест мёртвую курицу, чёрт побери!! Это же ещё безумней!
Или вот ещё: два человека, созданные друг для друга — ссорятся. И расстаются. Потому что..

А почему, собственно? Почему мы теряем наших любимых, без которых не можем жить?
Потому что мы хотим быть.. здоровыми? Со здоровой моралью, здоровыми обидами, страхами, сомнениями.
Или ещё бредовей: наше сердце, словно Орфей, оглядывается вечно на глупое безумие мира, на мерзавцев, которые в похожей ситуации думали как-то похоже на чувства, например, мужчины, которого мы любим (уже эта строка — невыносимо больна: я пишу в третьем лице о себе, словно я умер или тайно подглядываю за собой в замочную скважину травки, да и кто это вечное «мы»? Словно мрачная секта миллионов людей, любит одного мужчину или одну женщину..
Может мы просто… все больны? Мир болен? Пора закрывать кавычку. Но.. страшно: кавычка порой, как улыбающаяся гильотина, падает на шею строки и мысли… вечно-незавершённой. Госпл..)

Уверен, что лет через 1000, некие ангелы в белых халатах, похожие на крылья, прилетят на землю и спросят воскресшего, выздоровевшего от жизни, человека, на руинах мира: ты почему расстался с любимым человеком? Почему не пошёл за любовью, которая выше жизни и человека?
И человек, краснея крыльями, словно ушами слона, выросшими у него за спиной, робко прошепчет: вот почему, милые ангелы — и протянет ангелу, цветочек обиды, или зелёный осколочек стёклышка страха, или веточку сомнения..
И сам устыдится этой чепухи, словно бы впервые поняв, что это безбожный абсурд.
И ангел скажет: веточка? Стёклышко? И из-за этого ты расстался с любимым человеком? Из-за этого вы, расстаётесь с любимыми? Вы, люди.. аутисты? Мрачная секта аутистов-дендрологов?

Роман начинается как у Кафки: спали в постели муж и жена, и вдруг к ним врываются санитары в белых халатах, в противогазах, и забирают полуголую жену. Увозят её в больницу..
Им не важно, больна она или нет. Жена пропадает.
Конечно, соблазнительно подставить на место этих апокалиптических санитаров — наши страхи, мораль, обиды, сомнения, эго…
Они же ни чем не отличаются от этих мрачных санитаров, не так ли? Только ещё.. апокалиптичнее.
А что же делает муж? Справившись с первым моментом изумления, он… ставит себе чайник.
Заметьте, чайник — то ещё инфернальное существо с хоботком, не хуже чем у санитаров в противогазах.

Муж отправляется искать жену в больницу. И начинается Одиссея нашего героя, превращающегося в грустного Орфея, ибо больница — это мрачный мир, как чёрная дыра, в которой искривляются время, пространство, и само вещество человека.
Не понятно, где заканчивается больница, и начинается мир: они плавно перетекают одно в другое, и проехав на лифте на пятый этаж, человек может выйти.. в сияющую облаками и травкой, природу.
Мужчина подозревает любимую, что она возможно устроила тайное свидание с кем-то: в больнице.

Более того, он нанимает детектива… но по какому-то недоразумению, им становится — он сам, но загадочный получеловек полужеребец, заставляет его искать не жену, а — фактически, себя же, и выдаёт ему чистые листы, чтобы он записывал в них всё-всё, говоря в них о себе — в третьем лице.
Абсурд? Как я уже говорил, мы слишком привыкли к этому безумному миру: человек стреляющий в человека — вот абсурд. Расставание влюблённых — вот верх абсурда. Человек, кушающий ночью курицу…
Ладно, согласен, с курицей я быть может и переборщил. Но чёрт побери! Есть курицу ночью!!
Слава богу, что у Абэ нет и слова о курице. Иначе бы меня понесло.. вдоль по матушке да по Миссисипи.

Во первых, в этом есть резон (я не про Миссисипи и не про прости господи, ночную курицу, которую её, к её же удивлению, едят: кстати, вот было бы здорово, если бы мы ели милых животных и они издавали бы звуки: едим крылышки куриные, и они робко так: не ешь меня… а как тебя зовут? Меня —  петух Василий.
Сразу станешь веганом!

Кушаешь авокадо, с ощущением безупречного алиби (на всякий случай, под кроватью), и авокадо… вдруг грустно мяукает), мы в ссорах, в обидах, страхах, словно бы думаем о себе в третьем лице, прыгаем как солнечные кенгуру (может в Австралии так называют солнечных зайчиков? Ах, хоть бы, хоть бы!), прыгаем со второго лица в третье, в четвёртое и обратно.. перепрыгивая через себя, через душу свою.
Я к тому, что главный герой, потерявший жену, быть может потерял.. себя?
Понятно, чайник, который он поставил на огонёк, после исчезновения жены, это абсурд и символ.. да и на шок можно списать.
Но… не хочется. Значит, какая то трещинка была в отношениях. Что сначала бросился не к жене, а — к чайнику, словно к любовнице.

Во вторых, загадочное существо, получеловек полужеребец — как по мне, это не просто абсурд ради абсурда, а вполне себе прозрачный символ.. лабиринта-больницы и кентавра.
Да, этот жеребец — директор больницы. Т.е. чудовище лечит людей. Превращая их… в себе подобных?
Конечно, тут Абэ дал таки японского перчика: этот жеребец страдает импотенцией и он мечтает стать настоящим жеребцом, в прямом смысле, и даже бегает на ипподроме на весёлых четвереньках (Абэ — напророчил квадроберов?).

Но это не абсурд, как мы знаем из нашего времени. Абсурд, когда этот жеребец убивает охранника больницы, который быть может что то знает об исчезновении жены нашего героя и отрезает от него нижнюю половину, с весьма приличным мужским достоинством и… мечтает переспать с тринадцатилетней дочкой этого охранника: т.е. мы видим мрачнейшие тени инцеста.

Эта милая девочка — больная, на 5 этаже. Она почти не может ходить: у неё кости превращаются в вату и тают, как облака на заре.
Ей нужен покой. У неё трагедия: папу разрубили на части, и пытаются её изнасиловать «мёртвым папой» (О Фрейд, как же ты рано умер и не дожил до этого романа! Ты бы сошёл с ума от счастья и застрелился бы из одуванчика), а мама.. а мама превратилась в одеяло. Из её кожи стала расти вата.
Конечно, есть соблазн запустить томиком Абэ в стену, и сказать перепуганному и навеки удивлённому коту: какого чёрта здесь происходит?!
А кот бы ответил: гав..

С другой стороны, читателю предлагают сыграть по правилам снов.
И тогда всё встаёт на места: мама превратилась в одеяло… видимо, не просто так. Где вы видели, чтобы в одеяло превращались просто так?
Но если вам в любви или в отношениях очень зябко, то, согласитесь.. вам хочется иногда превратиться в тёплое одеяло и накрыть своё озябшее сердце или судьбу.
Другими словами: внимательный читатель.. ладно, просто, читатель с разбитым сердцем, в итоге поймёт, что всё происходящее в романе, все его герои — суть единый распятый луч, распятый на цвета разных героев.
Т.е. все герои в романе — это образы жены и мужа.

И сексапильная секретарша, соблазняющая нашего мужа — это всё та же жена, как бы сказал Гегель — монада жены.
И этот чудовищный жеребец — это всё тот же муж.
И изнасилованная секретарша (охранником, которого убили), это всё та же жена, быть может… перенёсшая от мужа не насилие, в буквальном смысле, но боль души.
Давайте сознаемся: мы часто любим себя считать хорошими и добрыми. Но малейшие вылетевшее из нас слово, или воспоминание, или сомнение… может таким холодком и мраком ранить родное сердце, что мы будем пить с улыбкой, чай, искренне думая, что мы хорошие и «здоровые», а любимый наш человек, в далёкой и тёмной комнатке своего сердца, от боли превратится — в травку или в дождик: в постели.

Узнаем ли мы о том, что нечто в нас, тайно изнасиловало.. любимого нами человека? Или нашу любовь? Сердце?
Внимание к деталям: муж и жена — 5 лет в браке. На пятом этаже больницы, он встречает маленькую парализованную девочку, которую хотят изнасиловать.
Странно… он ищет жену, ревнует её то к одним, то к другим, бог знает что думает о ней, и даже выносит постыдный вердикт: а секретарша то.. красивей жены (значит, вина таки есть и есть от чего озябнуть сердцу жены и… пропасть), а сам… погружается в трепетную нежность к девочке, и, забыв о жене, спасает её, девочку, носится с ней, носит её на руках, беззащитную, милую, пахнущую как и жена — топлёным молочком (о мой смуглый ангел! тут я вспомнил тебя, и мои крылья, словно уши слона — покраснели).
Интересно, сколько читателей догадаются, что эта девочка — самая нежная и ранимая часть его жены?

Это уже мотив Набокова и его Приглашения на казнь: помните — Эммочку, нежное привидение Лолиты, которая по тайным тропкам выводила заключённого на свободу?
Давайте не забывать, что обижая любимого человека, мы причиняем боль — ребёнку: душе.
Вот было бы здорово, если бы в ссорах, люди вдруг превращались.. в детей! Буквально!
А ещё лучше — мерцали бы: вот ты ребёнок, а через миг — травка, а любимый — мотылёк, или росинка на травке, или кленовый лист, с самозабвением парашютиста падающего в карюю лужицу: падает в небо!

А ещё лучше.. после ссоры, в нежном примирительном сексе, что бы и пол наш мерцал, как солнечный зайчик, то перебегая по телу, мурашками рая, то ласково покидая его, превращаясь на миг — в дождик, в ласточку за окном.
Ах, славно было бы, о мой смуглый ангел, если бы в сексе с тобой… твой нежный пол, вдруг «вынырнул» у тебя на груди, или распустился бы нежнейшим цветком у тебя на ладошке, которой бы ты прильнула к моим губам, шепчущих тебе: прости меня, прости, прости…

На лл, всего три рецензии на этот роман, и все — дефективные. Больные, с оценкой — 3.
Моя то рецензия больна на голову, а то и больше: по самый хвост и крылья.
Просто обидно, когда нечто ненормальное и нежное, не такое как «все», фактически — произведение-лунатик, как иногда человек необычный, воспринимаются — ущербно, в штыки, а не сердцем.
Я так и вижу своим внутренним пятым глазом (господи! о мой смуглый ангел… вот бы в разлуке, влюблённые, что бы не сойти с ума, нежно бы умирали раз в неделю и становились — зрением любимого человека!
Вот бы я стал твоим милым зрением.. не важно: на кухне, в душе… в парке, в душе… я в душе уже говорил?), что многие читатели, интеллигентно будут морщиться, встречая на страницах романа, словно пьяные фонари-экзсгибиционисты (вот меня понесло, да? Но Абэ бы понравился мой образ), образы мастурбации.

То директор клиники мастурбирует в кровати, под записанные на кассету стоны женщин (тайно), то сексапильная секретарша, словно это верх галантности, предлагает мужу пропавшей жены… посмотреть как она мастурбирует: мол, это верх этикета в больнице.
Но как я уже говорил, не всё так просто. Внимательный и чуточку.. поддатый читатель, догадается, что, оказывается, навязчивый образ мастурбации в искусстве, может быть не грубым и пошлым, как, видимо, думают многие читающие этот роман, но нежным и ранимым, как.. как… эпилепсия светлячка в травке.
Ладно, со светлячком я перестарался. Зато смуглый ангел улыбнулся в Москве..
Я к тому, что навязчивые, как призраки, образы мастурбации в романе, играют важнейшую роль.

Как по мне, мастурбация вообще метафизически недооценена (только хотел вновь вспомнить о смуглом ангеле, но потом передумал, что бы не смущать его) и опошлена кретинами морали, а между тем это почти эдемическая попытка мыслить о любимом человеке — всем телом своим, словно и тело было когда то звёздной мыслью о вселенной и и любимом.
Что то я поплыл по Матушке Миссисипи, правда, мой смуглый ангел? Что то ты покраснела..
Так вот, как уже писал, секретарша — это монада жены. А значит её мысли о мастурбации, это телесная рефлексия озябшего сердца, которое говорит ночами само с собой.
Поработаю на полставки дешифровщиком текста Абэ: желание секретарши, что бы мужчина посмотрел как она мастурбирует, равна мысли жены, как бы говорящей: посмотри на мою боль и ночи без сна! Посмотри на моё озябшее и кровоточащее сердце!
А мастурбация директора клиники (монада мужа), это его диалог с собой, не обращающий внимания на озябшее сердце жены.

Сюда же, видимо, и образ жеребца.
Давайте сознаемся: мы все — больны. Мы порой ложно и мерзко стыдимся некой нормы ранимой и трагичной — мастурбации, например, и с высокомерием интеллигента, совершаем мрачнейшую и грязную мастурбацию на уровне… чувств: в обидах, гордыне, сомнениях.
Разве не об этом роман? Холод и равнодушие — вот болезнь. Если сердце любимого замерзает без тебя, а ты в это время «разговариваешь» с собой, с наслаждением, то это — болезнь, а может и гибель — любви, души.

Вы бы хотели жить в мире, где от вашей неземной нежности к любимому человеку, вдруг зимой распустилась бы.. сирень?
Или нашёлся стих Пушкина, неизвестный ранее, с именем вашего любимого человека?
Или просто, вы тоскуете по любимому человеку так самозабвенно, что цветок под ногами.. мяукнул от нежности?
О смуглый ангел, ты вновь улыбнулась? Чудесно...

Мы не знаем, что было между мужем и женой, и кто кого искал, в итоге, кто потерялся. Иногда теряется любовь… и самые отважные, словно Орфеи, идут её искать, в эту странную больницу — в мир и в творчество.
Любопытно, что Абэ, фактически набрёл на мысль Марины Цветаевой, которая в стихе своём — Ариадна, писала, что по голосу-нити, Тесей вышел из лабиринта, к любимой.
Голоса было два: творческие записки нашего героя, его расследование: эти записки, жеребец передавал жене (которую ищут!).

А сам возлюбленный Тесей, слушал голоса больницы и мира, напичканного прослушивающими устройствами: слышно было, что кто-то плачет в палате, кто-то ходит в туалет, шаги в ночи..
В этой больнице многие похищали женщин и мужчин — для свиданий. Тайных.
Так может не только муж был виноват к холоде, по отношению к жене, но и жена в чём-то была виновата?
Потому как именно сексуальная секретарша (как мы помним — монада жены), напичкала больницу и мир, подслушивающими устройствами.

Может это про недоверие? Может нам просто нужно слушать своё сердце, свою любовь, а не этот напрочь больной мир?
И тогда тайное свидание будет вновь назначено в белых палатах наших писем.
И из писем, или.. мира, души влюблённых, убегут, взявшись за руки, как дети из школы, в свободный мир любви и снов.
Может это и есть главный диагноз этому миру? В нём всё больное, всё… кроме любви.

Одна из самых странных книг, прочитанных мной за весь мой читательский опыт. И это имеет отношение не столько к самому роману, сколько к моим эмоциям, полученным во время его чтения. Текст столь необычный и многословный, при этом словно обволакивающий с ног до головы, как будто из тумана проступают слова, дурманящие разум и имеющие одну цель — свести с ума того, кто отважился на это книжное путешествие с автором.

Мне кажется, в данном случае вполне уместна поговорка: летящая птица следа не оставляет...

Там много лишних слов, но так мало диалогов. Национальный колорит и ярко выраженный восточный менталитет — всё это смешивается с детективной линией и психологической составляющей. И этот изысканный коктейль на выходе столь индивидуален, что, кажется, не каждому придётся по вкусу. Возможно, именно поэтому у этого произведения такой разброд и шатание в отзывах: кто-то пребывает в восторге после прочитанного, а кто-то не может понять, зачем ему вообще пришла в голову мысль взяться за эту книгу. Но сколько людей, столько и мнений...

Сюжет весьма тривиален. Довольно странная женщина ищет своего внезапно пропавшего мужа. При этом никакой конкретной информации она предоставить частному сыщику не может. Она зациклена на совершенно несущественных нюансах и постоянно говорит об одном и том же, словно заезженная пластинка на старом патефоне. Казавшийся даже мифическим, материализовавшийся неожиданно брат оказывается не менее странной личностью, чем его сестра. И самое главное, я никак не могла найти для себя ответ на простой вопрос, который, наверное, должен был предопределить всю сюжетную развязку: так ли эти оба хотят найти своего пропавшего родственника? Или это просто попытка прикрыть нечто совершенно иное... Но по ходу чтения моё мнение изменилось кардинально, и многие вопросы отпали сами собой.

У каждого человека одна карта жизни. Много-то зачем... брат так говорит... а мир — это лес, густые заросли, кишащие дикими зверями и ядовиты­ми гадами, и пробираться сквозь них можно, только когда твердо уверен в безопасности...

Всё написанное становилось похожим на искусно поставленный спектакль. На первом этапе было совершенно непонятно, какая цель у этого масштабного театрального представления, а после того как маски были сброшены, осталось, кажется, только ощущение головокружительного восторга от полёта мысли автора и его авторской задумки. Магия данной книги была для меня сродни гипнозу. Мало что сходу понятно, нет особенной динамики, герои к себе особо не располагают, но оторваться при этом просто нет сил. Слог автора своей своеобразной манерой настолько гипнотически на тебя действует, что ты, словно за Нильсом с его волшебной дудочкой, беспрекословно следуешь за ним до самого финала.

Иду по карте, понять которую не могу...

В книге мало диалогов, больше сплошного текста, порой похожего на поток бессознательного. Если смотреть вглубь, то соглашусь с теми, кто писал, что он непонятен и необычен, но для меня он был скорее самобытен, при этом обладал невероятной магической притягательностью. Я поглощала его с небывалой жадностью и словно не могла насытиться. Метафоричность задумки лучше всего раскрывается именно в финале.

На карте слишком много белых пятен. И потому-то я не должен наобум закрашивать эти белые пятна.

И если я верно поняла то, что автор хотел до меня донести, то дело совершенно не в поиске этого пропавшего мужа, всё куда более глобально. В романе поднимаются глубинные пласты вечных вопросов — о поиске себя как цельной личности, о незаметном растворении человека в этом огромном мире, об остром человеческом одиночестве даже среди множества людей. Такое известное «одиночество в толпе»... Иногда нужно стряхнуть оковы навязанного мира и начать строить свой собственный.

Не нужно искать дорогу в прошлое. Хватит звонить по телефону, записанному на бумажке.

Конечно, не всё было столь радужно, не обошлось и без моментов, которые хотелось пролистать. Встречались вещи, которые были непонятны, и слова, которые не доходили до сердца. Бесконечные рассуждения и зацикленность автора на мелких деталях порой вгоняли меня в чувство острого недовольства собой, так как понять смысловую нагрузку этих текстов я часто не могла. И в этот момент создавалось стойкое впечатление, что что-то очень важное проходит мимо меня. Словно я на невидимой для глаз лодочке уплываю всё дальше, а нужный кусочек пазла для разгадки данного произведения остаётся на отдаляющемся от меня берегу. При этом грызущее чувство беспомощности от невозможности что-то сделать окутывает меня с ног до головы. Чудесная книга, которая смогла вызвать у меня столько различных эмоций, — полнейшая для меня неожиданность.

Если не знаешь с чего начать... Начни сразу со всего.
(далее скороговоркой)

Вступление первое.

Возможно, вы слышали, что философы ХХ века сообща решили, что мир - это текст. Точнее, Жак Деррида в конечном итоге свел все к этой сентенции.

Философы передумали. Сейчас в моде геометрически-объектное мышление. Мир теперь скопление объектов разной степени странности. Слоттердайк говорит нам о сферах, Грэм Харман твердит об уравнивании себя с вещью, Тимоти Мортон предлагает онтологию гиперобъектов, а Борис Гройс сообщает, что мир по сути своей музей. Хотя началось еще с Делёза и его совместного с Гваттари концепта "территории", в котором экзистенциальной задачей человека становится как раз освоение объектного мира, с целью выделить свою собственную территорию. Как в плане присвоения, так и конструирования территории, создание собственного мира.

Территория - это область взгляда. Разумеется, концепт территории имеет смысл лишь тогда, когда территория преодлевается и тогда Делёз-Гваттари создают парный концепт "детерриториализации". Таким образом, в полной мере освоить тот или иной объект, предельно четко очертить территорию возможно лишь за счет регулярного и настойчивого броска наружу, сперва до самых пределов, а затем и вне этих пределов. Пределов синтаксиса, пределов мышления, пределов территории.

Не буду тянуть интригу за хвост - здесь мы так или иначе сталкиваемся со смертью, о которой будет сказано подробнее ниже.

Вступление второе.

В 1964 году вышел первый номер Garo - ежемесячной антологии альтернативной и авангардной манги. В декабре 2002 вышел последний номер. Под своим крылом Garo давал приют самым странным, необъяснимым и шокирующим авторам.
Гении и злодеи всяческих сортов и конфигураций.
Сасаки Маки - мастер абсурдизма (фрагменты одной из его работ нашли приют в оформлении профиля вашего покорного слуги);
Синтаро Каго - сатирик и исследователь человеческого тела, в радикальности иногда превосходящий Владимира Сорокина;
Суэхиро Маруо - до болезненности утонченный декадент, по сравнению с которым Маркиз де Сад воплощение целомудрия;
Сирато Санпей - создатель стиля гэкига (манги для взрослых), автор Kamui - леворадикальный маркистский эпос в сеттинге феодальной Японии.
Некодзиру - депрессивная создательница кровавого кавая про котяток Сat Soup.
И многие-многие другие.

Вступление третье

окей гугл: пинк флойд дискография слушать

Так... а это к чему вообще?

(выдохнул)
Это всё к тому, что "Тетрадь кенгуру" Кобо Абэ - феноменально точная попытка объяснить реальность посредством объектов, которые функционируют и сообщаются друг с другом так, как может быть представлено в авангардной манге или комиксах. Строго говоря, этот роман стремится преодолеть собственную романную и вообще текстовую природу. Я не утверждаю, что Кобо Абэ отталкивался от опыта указанных мангак, нет. Просто его намерения становится проще понять, если мы будем держать в уме сперва утверждение о мире как наборе объектов, а затем представление о том, как визуальные объекты функционируют в среде комиксов-манги, когда к ним добавляются измерения движения и времени, которые слабее представлены в живописи.
(для примера можно полистать "Абстракцию" Синтаро Каго и что-то из работ Сасаки Маки)

Что вообще происходит на страницах книги?
Мой ответ будет скучным: это визуальное событие, где живое и неживое находятся на одной плоскости.

Для того, чтобы сформировать систему отсчета нам нужна точка. Поскольку любое движение относительно, мы можем отсчитывать лишь движение объекта (объектов) относительно другого тела. А теперь представим, что эта точка - человек, причем человек мертвый. Неподвижная точка, вокруг которой кипит и танцует бытие, космос и вообще всё на свете, включая абстрактные понятия.

"Тетрадь кенгуру" свободно могла быть стать каркасом для авангардной манги, на страницах которой один образ рождается из другого, вслед за жестом вырастает целый мир, который свободно отрывается, как мыльный пузырь и летит, пока не исчезает из поля нашего зрения.

Мы представляем себе смерть обычно как молчание или тьму, но по Кобо Абэ смерть - это абсолютная неподвижность, в то время как мир вокруг летит и вращается, образы размазываются и сплетаются во что-то непонятное. Именно смерть будет той точкой, относительно которой мы будем отсчитывать движение каждого объекта. Мертвый - единственная неподвижная точка в кипящем и бурлящем мире, который судя по всему сошел с ума, а факт смерти - единственная очевидность.

Из этого вырастает наблюдение за телом, которое вдруг становится очень конкретным, очень смешным. Отчасти это и есть тетрадь кенгуру - наблюдение за самим собой, в то время как наблюдаемый ты наблюдает за наблюдающим и так до бесконечности, как два зеркала поставленные друг перед другом.

"Тетрадь кенгуру" - игра в образы. Иногда откровенно шутливая и раздолбайская, иногда до тошноты скрупулезная (как та часть "Чужого лица", где подробно описывается как это лицо делалось). Возвращаясь к примеру с двумя зеркалами, можно вспомнить "концовку" романа. Тот, кто читал некоторое количество романов Абэ уже может догадаться чем всё кончилось. Правильно, в качестве эпилога нам даётся газетная заметка о том, что было найдено тело мужчины рядом с больничной койкой.

Как это соотносится со всем остальным текстом?

Вопрос без ответа, на самом деле. Все еще считается, что для романа достаточно условной интрижки, вокруг которой вращается повествование. Абэ с этим не согласен, да и сам читатель вряд ли сможет абсолютно точно указать какие отношения у основного текста и этого эпилога. Умерший мужчина и был героем основного текста? Или это была такая мета-игра, где Абэ показывает нам что можно вывести из простой газетной вырезки? Или между ними вообще нет никакой очевидной связи? Это рассказ безумца? Это рассказ просветленного? Или может это просто спутанная и дурацкая фантазия, которая разворачивается в голове рассказчика, пока он пьет свой утренний кофе и читает газету с тем объявлением о смерти?

Единственное, в чем мы более-менее можем быть уверенными, так это в том, что этот эпилог жирной линией подчеркивает один из мотивов романа, доводя его до обсессии, одержимости смертью. Весь текст романа становится игривым приветом с того света, больше всего напоминая не непосредственно романную традицию, а шутливый вариант "Тибетской книги мертвых". За тем лишь исключением, что "Книга мертвых" запрещала умершему верить в хоть какую-то реальность демонов и адских глубин, что ей явлены. Ведь все они суть - иллюзии, которые обманывают душу.

Если вы можете покончить с собой в аду... судя по всему, это был не ад. А больничная койка, на которой герой аки Иван на печи носится на протяжении всего романа может быть аллегорией на отсутствие контроля над телом. А белый редис на ногах становится началом смерти, которая подползая и разрастаясь превращает главного героя в овощ. В прямом смысле слова.

А может быть и нет. В этом то и загвоздка. Сюрреалистическое путешествие на границе жизни и смерти не череда обманов, которые удерживают нашу душу здесь. Нет. Наши слова и манера мысли будут этими демонами. Конечно, "Тетрадь кенгуру" несмотря на свой юмор далеко не оптимистичный текст. Отношения жизни и смерти, реальности и бреда в нем достаточно мрачные, Абэ рисует не радостный шарж, а когнитивный, аксиологический и смысловой ад...

Моё мнение?
Основной текст и эпилог романа одинаково документальны. Это то, что есть. И редис на ногах, и демоны и женщина в очках со стрекозиной оправой. Вот именно таким мир (земной град, небесный град, все девять холодных и горячих адов) и существует. Остальное - домыслы.

Небольшая повесть, но такааааая занудная, японский боже.

Главный герой безымянен,и таковым и остаётся до самого конца. А ещё он бесхарактерен и без своего мнения. Зато он превосходно умеет писать скетчи и придумывать истории, так что он ведёт передачу на радио про выдуманных марсиан вот уже два года. И надо ж было такому случиться, что некоторая компания вот-вот приземлит свой зонд именно на Марсе. Герой чувствует угрозу, начальство радио чувствует угрозу, всякие чувствительные подписчики тоже чувствуют угрозу передаче. Кажется, она вот-вот закончится. Автор попытался было выйти из положения, но потерпел неудачу, и теперь погряз в депрессии.

Тут ему звонит некая женщина с предупреждением, что к нему в гости сейчас заявится ее психически неуравновешенный муж, уверенный в том, что является марсианином. Обещает приехать и забрать его через полчаса. Короче герой попадает в лапы того самого чокнутого мужа, и тут начинается ппц скучная софистика. А почему вы уверены, что я не марсианин? А всякий землянин может быть марсианином, пока не доказано обратное. А доказать обратное невозможно, это аксиома, так что можно просто верить.

Я честно пыталась разобраться в этих словоблудиях, а могу ли я, магнолия, или тварь я дрожащая, но потом мне этог надоело, да ещё раздражения прибавлял герой, который из вежливости не может (хотя и очень хочет) избавиться от надоедливого посетителя. Даже женой пожертвовал, но сам треснуть по столу и сказать Пшел вон не смог. Триггерно!

На эту тему есть другая книга, которая мне понравилась куда больше. Если очень хочется посомневаться, а вдруг на самом деле марсианин, куда больше рекомендую Джин Брюэр - Планета Ка-Пэкс , там без софизмов, т.е. не так занудно, а даже интересно.

Мое большое разочарование... В моей читательской истории есть несколько японских детективов и все они мне боле-менее понравились. Единственная проблема была японские имена и названия. А вот "Сожженная карта" мне совсем не пошла. Полкниги вообще пыталась понять что и как, и единственное, что было понятно, так это что в детективное агентство обратилась женщина с просьбой найти ее мужа, который пропал полгода назад. Много отступлений, которые ведут (для меня) непонятно куда. Да и конец тоже какой-то невнятный.
В общем, я книгой недовольна и посоветовать ее могу, пожалуй, только фанатичным любителям японской литературы.

Шедевральная книга, мне безумно понравилось! Пожалуй, она достойна встать на одну с полку с "Женщиной в песках". Герои этой книги абсолютно мерзотны и отвратительны, все до единого! Главный герой - эталон мразотности, та самая незаметная, тихая тварь, которая ходит рядом тенью и замышляет всякое, только дай ей шанс получить над тобой власть - и она покажет себя во всей "красе". И благодаря этому за ним так интересно следить - просто не предполагаешь, что эта тварь вычудит в следующую минуту.
Сюжет потрясающий. Несколько раз по ходу повествования я решала, что всё - я разгадала персонажей и идею, дальше всё пойдёт по накатанной, и - бах! - меня бил по темечку очередной вот-это-поворот.
10 из 10, на кончиках пальцев, как говорится.

Такое себе психоделическое полотно, не побоюсь этого слова, сотканное из миллионов деталей на первый взгляд разрозненных, но если присмотреться издалека (отодвинувшись подальше, ибо нечего), оказывается, что во всем этом абсурде есть смысл. Только вот какой? Это скорее из ряда ощущений, то, что ну никак не сформулируешь словами иначе выйдет что-то вроде:

- человек зарос ростками дайкона (уходя от всего японского назовем это просто редиской);
- он отправился в клинику, где его приняли совсем не с распростертыми объятиями (приятно осознавать, что во всем мире врачи одинаковые);
- затем он на самобеглой (!!!) кровати едет по рельсам в санаторий под многообещающим названием Долина ада;
- ну а дальше - сплошная мешанина из физиологических потребностей героя, порнографии, инцеста, педофилии.

На самом деле все это как-то глотаешь и читаешь. Ведь почему-то бессвязный бред выстраивается в четкую и продуманную систему. И только спустя некоторое время, избавившись от ощущений, навеянных своеобразной кафской магией, ты понимаешь, что ничего не понимаешь...
Книгу рекомендовать я не могу - уж очень она специфическая и изобилует множеством неприятных, даже отталкивающих деталей. Но читается быстро и легко, да и небольшая по объему. Стиль у автора неплохой, так что не исключаю, что когда-нибудь решусь прочесть у него еще что-нибудь.

Довольно странная книга, хотя я творчество Кобо Абэ люблю, но тут не особо поняла, почему такое название и, вообще, что хотел сказать автор. Наверное, что когда смотришь из жизни в смерть, и, наоборот, то охватывает ужас. Пребывая же или там, или здесь, все более менее ничего. Отсыл к «Превращению» Кафки очевиден и это плюс, приключения тоже довольно интересны и забавны, но глубокий смысл, не знаю, не уловила. Тут скорее не смыслы, а ощущения, размышления об эвтаназии, но вскользь, о родителях и детях, о грустных девочках, страстных каракатицах, поющих жертвах аборта и вампирах. Книга обо всем и ни о чем, которую все-таки рекомендую прочитать.