Отзывы на книги автора «Кобо Абэ»

Сделать ящик несложно. На это не потребуется и часа. А вот чтобы надеть его и стать человеком-ящиком — для этого нужно немалое мужество. В тот миг как человек влезает в ничем не примечательный, обычный картонный ящик и выходит на улицу, исчезают и ящик и человек и появляется совершенно новое существо.

Вот положа руку на сердце, всё ещё не уверена с оценкой данного произведения, единственное, что могу сказать наверняка, что она точно в зелёной зоне, а ведь бралась с опаской, помня некоторое разочарование, постигшее меня при первом знакомстве с автором. Кстати, вот при повторной встрече смогла не только получить удовольствие от чтения, но и понять, что пошло не так в первый раз. Являясь большой поклонницей японской культуры и литературы, я была несколько разочарована данным национальным классиком из-за его... интернациональности. Произведения Кобо Абэ, как, кстати, и у его более современного соотечественника Харуки Мураками на диво космополитичны, кроме имён (а тут и их нет) ничего японского. И это одновременно и плюс, и минус, с одной стороны, тем, кто опасается уж больно чуждой культуры, можно смело браться, с другой, те, кто идут за национальным колоритом, могут почувствовать привкус разочарования.

Но в этот раз я от автора уже особо ничего не ждала и неожиданно втянулась, почувствовав отголоски как зарубежной классики в лице Кафки, так и, довольно неожиданно, отечественной в лице уже Достоевского и Чехова. Это история об одиночестве в толпе, о трагедии маленького человека в суете большого города, сюрреалистичная повесть о встрече с собственным двойником, предвещающая близкую смерть, театр абсурда, в котором одновременно что-то постоянно случается и при этом ничего не происходит, дикая смесь сна и реальности, правды и вымысла, поддельных дневниковых записей и псевдоправдивых отчетов. Что это было? Что произошло? Да и реальна ли рассказанная нам история или это чей-то горячечный бред? Исповедь человека-ящика, что спрятался от мира в картонной коробке, или история современного мира, который пугает порой столь сильно, что убогие стенки коробки кажутся более желанным местом, ведь из них не надо выходить во враждебный мир даже чтобы поесть или помочиться?..

Рекомендовать, пожалуй, не рискну никому, но любителям сюрреализма и абсурдизма в литературе, а также поклонникам Кафки, советую обратить внимание.

Вместо того чтобы вылезать из ящика, я лучше весь мир запру в него. Как раз сейчас мир должен закрыть глаза. И он станет таким, каким я представляю его себе.

После небольшого перерывчика я снова вернулся к чтению Кобо Абэ, и на этот раз остался прям доволен. Эта книга оказалась вполне четкой и понятной, в отличие от некоторых других книг автора.

Лицо главного героя сильно пострадало из-за взрыва в лаборатории, и после долгих размышлений он решает создать себе реалистичную маску, которая заменит ему лицо. Только вот надев эту маску он начинает понимать, что становится другим человеком и маска начинает им управлять...

"Кобо Абэ - мастер глубокой и парадоксальной философской прозы. Основная тема творчества — поиск человеком собственной идентичности в современном мире."

Автор очень круто показал значимость лица в жизни человека, показал как общество встречает людей по внешности. Ну и раскрыл тему ношения масок, как в прямом так и в переносном смысле...

Как всегда бывает у Кобо Абэ, в книге очень много философии и рассуждений на всякие разные темы, но и сюжетная линия тоже имеет место быть, и очень даже неплохая.

"Ты, наверно, нарочно
Ты, наверно, нарочно
Ты, наверно, нарочно красишь краской порочной лицо"
Пикник

Как после хорошего секса порой хочется затянуться сигаретным дымком (нежно уйдя от телесности пола, впустив в свои лёгкие и мозг, приятный туманец), так после чудесной книги, нежно измотавшей тебя, хочется принять горячую ванну с пеной.
Кстати, мы принимаем ванну, или ванна принимает нас? Есть в этом что-то туманно и сладостно-андрогинное.
В ванной мне почему-то лучше думается, а иногда и живётся.
Так женщина порою, не получая оргазма с мужчиной, идёт потом в ванную и.. «доходит сама».
У меня так случилось с книгой Кобо Абэ.
Жена — в дверь (только вернулась с работы), я — сразу в ванную, словно странный и чуточку сумасшедший любовник, что-то напутавший.

В ванне сразу стали приходить на сердце чудесные и тёплые мысли. Вспомнились "Замогильные записки" Шатобриана...
В романе Абэ, странный и одинокий человек уходит из дома, надев на себя ящик из под холодильника, и сделав в нём прорезь, как в ящике для писем.
Так человек становится никем, ничто, держась за мир — голубой пуповиною взора: ни бога нет, ни человека, ни мира почти уже нет: взор — словно трос космонавта.
Или.. удавка в космосе: кстати, как бы выглядел в невесомости космоса, самоубийца?
И почему до сих пор нет такой картины?
Представьте себе одинокого молодого человека, умершего для мира, бредущего словно неприкаянная душа по обратной стороне улицы, грязной, таинственной, как обратная сторона луны: на этой улице почти нет людей.
Там больше кошек и собак, редких птиц и доброго шума листвы: если честно, обратная сторона улицы похожа на загробный мир.
Здесь нет сиренически-зазывных, ярких реклам и вывесок. Здесь всё по настоящему. Здесь запросто к тебе может подойти не то ангел, не то демон, с сигареткой в губах, и… всадить под ребро — нож.

Интересно, если умереть в аду, то где появится душа?
Дальше то отступать и падать уже некуда.
А ужас мира полыхает как осень в аду и нет ему конца: туда больше не хочется.
Американская поэтесса Сильвия Плат, перед первой попыткой самоубийства, в юности, записала в дневнике: разрушить мир и себя… униженно вползти обратно в матку.
Написав это, она спустилась в подвал, где была трещина в стене.
Забралась туда, подальше от безумного мира, людей — на миг ей представилось, что это не она скована холодом земли и стены, а словно бы… безумный мир, наконец-то заключён в смирительную рубашку. В этом ощущении покоя она и покончила с собой.
Неудачно, правда. А может она уже была в аду, и потому ничего не произошло: её записку нашли родители, а потом нашли и её.
Так Сильвия стала жить в аду, но, в отличие от других, она уже знала, что живёт в аду.
Аду был дан шанс. И как итог — новая попытка самоубийства.

К чему это я? К собственным ли попыткам самоубийства, от своей мучительной незавершённости, ставших похожими на неудовлетворённую в сексе — женщину.
А может я имел в виду смутный образ Кобо Абэ (не фамилия и имя, а семантика пожатия плеч грустно удивлённой души: вверх, вниз… и вздох.), о котором быть может он сам и не думал: жажда ящика, в переносном смысле — жажда смерти (у Андрея Платонова есть чудесный образ людей, спящих в своих гробах. Уносимых по течению разлившихся реки.. в своих гробах: Офелии ада. Удивительная схожесть Абэ с Платоновым), жажда развоплощения, укрытия от безумия мира: ни кожа, ни любимый человек на груди — больше не защищают от безумия мира.
Попытка души воссоздать условия горизонта рождения, словно горизонта событий на поверхности чёрной звезды: времени больше не стало…
Попытка души, с которой словно бы заживо содрали кожу и она сходит с ума, равно от боли, капель дождя, касания людей и красоты мира, вернуться в материнскую утробу, прощально, словно Орфей, оглянувшись и в безопасности замерев, прижавшись голубой ладонью взора к навек затихшей лиственности мира.
В рассказе другого японца — Акутагавы, написанного незадолго до самоубийства, есть похожий образ: перед рождением ребёнка, его отец подходит к своей жене, нежно раздвигает ей колени, как бледные крылья, и говорит в её лоно, спрашивает у затаившейся там, дрожащей души: хочешь ли ты родиться? Ты правда этого хочешь?
В романе Абэ - экзистенциальное переосмысление 'Превращения' Кафки' как трагедии детства и вообщк' человека в безумном мире.

У меня в детстве была странная игра в ванной, в стиле Кобо Абэ, позже перешедшая в экзистенциальный перформанс.. всё в той же ванной: когда мне было очень тяжело на душе, я уходил в ванную и запирался там: эдакий ящик, на вырост души.
Только сейчас понял, что тогда, в детстве, смотря с грустью в прорезь под дверью, я фактически был человеком-ящиком.
Это был странный и ласковый мир голубоватых маминых шагов, что-то мне говорящих, милого кота, на которого я смотрел совершенно на равных, с прищуринки пола: вот он идёт мимо ванной, в сумерках коридора, а под дверью — полоса света, словно голубоватое лезвие прибоя.
Я окликаю его, и он, милый, словно не видел меня года, века, бежит ко мне, равному, польному, пытается освободить, своей чеширской, дурашливой лапкой шаря под дверью.
Иногда кот и сам любил побыть котом-ящиком.
Если коробка лежала на полу, с манящим просветом внутри, он разбегался и нырял в неё, дурашливо замирая, растопырив задние ножки: было похоже на то, словно подвыпившая фея случайно коснулась «тыковки» бегущей мимо Золушки, и она навек замерла, целиком, в своей нежно разбухшей туфельке, превратившись бог весть в кого.

Так вот, в детстве я ложился в ванну с пеной, нырял, оставляя над лицом полоску, голубую прищуринку мира.
В романе Абэ, гг. часто говорит о том, на что похоже то или иное действие, находя ему звуковую ассоциацию.
На самом деле, изумительный момент.
Так ребёнок в животике мамы, слышит касания мира, в его лиловой, голубой лиственности какой-то изначальной синестезии: простой вечерний дождь, для ребёнка может доносится, переводится, словно дивная строка испанского поэта, иначе, нежно сливаясь с веточками кровотока матери и голубой листвы её сердцебиений: весь мир словно бы растёт из сердца матери.

Закрыл глаза книге, и сам прикрыл глаза.
Слушаю мир, как в детстве, из ванны, под водой и пены вещей.
Звуки мира доходят ко мне как-то лазурно и матово, словно шум листвы мира.
Так в детстве заскучаешь на уроке, нарисуешь в конце тетради человечка, деревце, птицу.. прикроешь листом, а на другой листке нежно и глухо отразится эта ранимая лазурь рисунка: шёпот рисунка.
Приложишь руку к нему, надавишь, и на руке, этот шёпот вещей отразится ещё прозрачнее, нежнее, почти сливаясь с веточками синих венок на устье ладони: идёт голубой, прозрачный человечек под голубыми веточками. Накрапывает дождь.
И человечек и деревья и дождь — одного цвета. Человечек и его боль, почти затерялись в мире, нежно исчезли.
Учительница рассказывает что-то про Идиота Достоевского.
Симпатичная девочка в очках сидит за 2 партой и смотрит в окно, на деревья и дождь.
Я подношу запястье с шёпотом мира, к губам, и целую, продолжая смотреть на девочку.
Учительница, оказывается, продолжает смотреть на меня, подглядывая мою любовь.
Вызывает к доске… Я иду к доске, не зная ещё тогда, что иду походкой человека-ящика.
Более того, я только сейчас понял, что тогда, целуя запястье своё, которое порежу через некоторое время из-за этой же девочки, я разгадал  трагедию человека-ящика.
Ах, если бы вся грубая вещественность мира могла погаснуть и мы бы чувствовали лишь голубой шелест его листвы, похожий на какой-то прибой с далёкой и райской планеты!
Голоса милых друзей, любимого человека, мелодии Сати, стихи Цветаевой, пение птиц и шелест листвы в октябре: в октябре, как в дожде цвета.
И все эти звуки светло и нежно смешиваются в нечто цельное, до боли родное.
Я иногда мечтаю, смотря на верхушку высокого дерева в солнце и пении птиц: вот бы подняться туда, в эту чистоту, тишину мира, и погладить, поцеловать эти нежные листочки, которых касались лишь птицы, солнце и дождь.
И почему нельзя так погладить — сердце друга, стих или осень?

В романе есть прелестная романтика ада: мир нежно сужен до трагического клочка листвы, угла дома и неба.
Словно душа обиделась на мир и ушла из него, почти закрыла дверь и смотрит на него сквозь эту голубую раскосинку проёма.
Почти огляд Орфея. Боже! и почему никто не описал этот огляд не души, но сердца Орфея перед тем, как он входил в ад?
Огляд на милую листву, небо и дождь, которые он быть может видит в последний раз!
И вот, к этой прищуринки мира, глаз, души, подходит девушка.
Представляете? Это вам не романтика с милой Одри Хепберн, когда любимого ждут дождливым вечером под прелестным зонтиком.
Забудьте: мир кончился, погиб, забыт, как страшный сон.
Посреди улицы, вечера, мира, стоит человек в коробке. Из прорези — смотрит душа.
Это не очаровательная венецианская маска. Венеции больше нет. Она погибла быть может 10000 лет назад.
И вот девушка… сжалившись, подходит к глазам и душе человека.
Понимаете? Тела больше нет: душа подошла к душе.
Почти цветаевский микрокосм попытки комнаты.
Вдруг, из природы что-то выстрелило в человека и он оказался в больнице, и там вновь была эта девушка, и человеку впервые захотелось избавиться, забыть про свой ящик: взлететь сердцем, к ней… её глазам и душе.

Ах, в любви порой хочется сбросить своё тело, словно одежду, к ногам любимого человека.
Если бы и он сбросил!!
Но вот, открываешь глаза, плачешь и понимаешь, что стоишь на коленях у милых ног женщины, обнимаешь её, целуешь в живот… женщина тоже почему-то плачет.
Этого нет в романе, это всё в моей жизни, похожей на ящик.
Или вы думаете, это только у Абэ, такой нелепый маленький человечек а-ля Достоевский, носящий «подполье» с собой, словно свою последнюю, изношенную одежду?
Достоевский и не думал, что Подполье, ад — вовсе не незыблемые константы, и что наступят последние, зябкие для сердца времена, когда не только человека, его душу, могут прогнать с паперти жизни, словно бездомного ангела, но и его ад могут прогнать, выкинуть, словно тесную и грязную коробку, в которой он прячется от дождя, холода мира, людей, и тогда человек впервые восплачет не по раю, но по аду.

Скажу больше: Абэ довёл образ маленького человека Достоевского (нет, не до слёз), до солипсического предела трагедии, самоустранения, почти цветаевских строк:

А может, лучшая победа
Над временем и тяготеньем —
Пройти, чтоб не оставить следа,
Пройти, чтоб не оставить тени…

Это знакомо каждому из нас, в той или иной мере. Каждому из нас хоть раз хотелось спрятаться куда-то от безумия мира и жестокости людей, не так ли?
Маленький человек Абэ, ушёл в себя — как в Замок Кафки.
Его нет. Лишь первая буква его имени выглядывает — А, словно ниточка на кофте: потянешь — вся распустится.
Потянешь — солнце померкнет, пойдёт дождь, листва зашумит.. а человека всё ещё нет, он грустно вплавлен в само уставшее вещество мира и зарос травой и ветром осенним.
Снова потянешь.. и человек заплачет в природе, но его не будет видно, и покажется, что плачет солнце и листва.

Маленький человечек Абэ, до того маленький, что его почти нет, блаженно — нет.
Он сам себе Замок Кафки, и бочка Диогена, и Платоновская пещера и пещера Эвридики: он — кантовская Ding an sich: вещь в себе.
Он не может ни покинуть себя — Замка, ни достичь его. Не может ни умереть, ни родиться.
Идеальное, лунное чистилище одиночества и отчаяния. Оно похоже на те дополнительные (как призрачное эхо цветов над радугой) круги Дантова Ада, которые мы задумчиво чертим на листочке бумаги, во время разговора по телефону с любимым человеком.
Накрапывают слова, гудки… рука-лунатик продолжает чертить бессмысленные виражи кругов, и красться по ним, по краешку ада, безмолвия..

Забавно, как многие, — ах, слишком многие!, — читая роман Абэ, насмешливо покачают головой, быть может даже посмеются над гг. не зная, что смеются над собой.
Милый, чеховский человечек в футляре, остался в другом, чистом мире Анны Каренины, Князя Мышкина, Блока.
Сейчас иначе:по всем правилам моды в аду, люди наденут на себя коробку ненужных мыслей, сытых и удобненьких, в меру революционных идеалов, и искренне думают, что они свободны и счастливы, а на деле — всё те же грустные глаза смотрят на мир в ту же самую щёлочку мира человека-ящика.
К слову, тяжёлая болезнь — всё та же коробка...
Забавно, как свобода и форма выражения мысли, порой скована рамками эпохи, словно всё той же коробкой.
Достоевский и в бреду не мог представить подпольного человека, в таком вот ящике.
Его бы засмеяли и посадили в сумасшедший дом.
Вы можете себе без улыбки Раскольникова, Сонечку Мармеладову, идущих по ослепшим, жёлтым улочками Питера (сама город, словно листва, вот-вот облетит, и обнажится чудесная лазурь, сквозь стены и вокруг людей, даже — через людей, замерших над синевой где-то на 3 этаже), в коробках? Лишь ноги видны..
Вот грустная коробочка под дождём одиноко ждёт в переулке — клиента.
Подходит мужчина. С едкой ухмылкой заглядывает в прорезь в коробке, на уровне глаз, а там — глаза Сонечки, её перепуганная душа, прижатая к стену мира, разметав свои ручонки: дальше — некуда отступать.
Сейчас что-то будут делать с телом и душой. С душой всегда что-то делают в этом безумном мире..

Во взрослой жизни, в ванной, я играл уже в кобо-абэвы игры.
Вместо ящика — ванна и пена.
Пока вода горячая, я сажусь в ванну: ложиться ещё больно.
Раздвигаю пену руками: на белом дне ванны — тень моего лица.
Там целый мир. Там так много меня..
Поверну лицо на без семи полночь: нежный профиль француженки с чудесной причёской "гарсон".
Лицо на без пяти, под наклоном — грустный японец-бродяга.
Без трёх минут - одинокий подросток.
Без двух минут: ну вылитый Байрон!
Без одной минуты… какое-то мерзкое лицо старика в подворотне, лицо убийцы и развратника.
Так где моё настоящее лицо?
Ах, кем я стану, когда тень пробьёт полночь?
Собой? А знаем ли мы сами, кто мы? Снимал ли кто из нас, полностью, свой «ящичек» характера, узости мыслей?
ГГ. в романе печалится, что когда он был человеком, на него смотрели так, словно грубо вырезали ножницами силуэт, забывая про его душу.

Мы как-то привыкли к этому, а это страшно до безумия, словно ты подошёл ночью к зеркалу, включил лампу… а тебя нет: чужое, мерзкое лицо смотрит и ухмыляется.
Выключишь свет. Жена проснулась… включает уже она.
Смотришь в зеркало — а тебя там вообще нет. Листва шелестит за окном, облака плывут и светит луна..
Морщишься, трогаешь лицо: ничего нет в зеркале. Слёзы на глазах..
Протягиваешь руку к лицу — птица пролетела за окном..
Мне до безумия страшно, что мы, люди, вообще не знаем друг друга и не хотим знать, заперевшись в свои ящики.
Мы даже не видим друг друга, а ещё рассуждаем гордо о боге и жизни на далёких планетах.
Мы можем увидеть и взвесить звезду в созвездии Орфея, но увидеть боль человека рядом — не можем.
Идут по городам люди-ящики. Лиц не видно. Душ — не видно.
Стукаются ящики, расходятся, падают, их кладут в новый ящик и хоронят, потом они рождаются и их укладывают в новый ящик — колыбель, и всё по новой.
А где за этим всем человек? Может только в колыбельной матери он и живёт, пусть и не долго.

Вот меня любит мама, милые друзья, одна девушка на работе, чуточку влюблена в меня.
Но мне страшно: кого они любят? Не меня.
Безусловная любовь родителей или любимого человека, вообще может довести до самоубийства: они будут любить меня и тогда, когда я убью человека, предам кого-нибудь, убью себя… стану толстым, худым, безобразным, безумным: мать обнимет, заплачет…
А где же… я? Кого она обнимет? Ящик? А душа моя?
Она озябла и содрогается от холода, её уже давно никто не обнимал, ни друзья, ни родные, ни любимый человек.
Вот я умру. Кто-то ненадолго взгрустнёт. А по кому?
Меня и при жизни то не знал никто.
Ни мать, ни большинство друзей, ничего не знают о моей бисексуальности, не знают ничего о моих стихах и рассказах, а кто знает, вежливо улыбается и проходит мимо.
Никто не знает о моих мечтах и тайных страданиях, чувствах.

Может, я уже умер? Я — в ящике уже давно? Как вырваться из него?
Однажды в ванне я играл с пеной: то бакенбарды Пушкина приделаю, то мышцы на руке, то чудесную женскую грудь 3 размера, то рожки…
А потом позади плеч сделал из пены прекрасные, белоснежные крылья.
Ложишься в ванну, облокачиваешься, и чувствуешь, как пузырики лопаются, чувствуешь крылья свои, их утрату..
Но и это наскучило. Взял марганцовку, насыпал на плечи и крылья: крылья истекают кровью..
В зеркале это выглядит чудесно.
Лёг в ванну и задремал, слегка завернувшись в крылья. Дверь я не запер..
Вернулась жена. Смотрит — свет в ванной. Дверь приоткрыта, и там никого нет.
Заходит и видит меня, лежащего в ванне, с закрытыми глазами.
Пены уже нет, и вода — красная. Левая рука чуточку свесилась с ванны, и по ней, к запястью — алая веточка крови.
Никогда не забуду, как закричала жена, закрыв лицо руками.
Она думала, я покончил с собой…

Покончить с собой хотели и все герои романа Абэ. Я такое встречаю впервые.
Более того, каждый из них был изнасилован: кто — мужчиной, кто — жизнью, а кто и классически — собой.
Каждый из них обнажается в романе — мужчины — духовно. Женщина — телесно. Но тело женщины подозрительно напоминает душу…
Роман похож на самопальные перевод Белых ночей Достоевского, сделанный в аду на полустёршихся страницах «Двойника».
А ещё больше, роман похож на постановку «Идиота» Достоевского, в психиатрической клинике: больные, измученные, Настасья Филипповна, Князь Мышкин и Рогожин, едут в Швейцарию на лечение.
Вот, поруганная Настасья Филипповна, после аборта, в добровольном и мазохистском рабстве, стоит перед доктором, голая, и он её разглядывает.
За ними в окно подсматривает сумасшедший Мышкин.
Женщина сбрасывает к ногам белый халат. Смотрит с улыбкой на Мышкина в окне.
Касается груди, словно бы что-то расстёгивая. И вот, её белое тело, лёгкой сорочкой души, падает к ногам изумлённых мужчина, к ней подбежавших: никто её уже не изнасилует и не причинит боль смерти.

В углу палаты стоит телевизор.
Он болен: по нему показывают убийства людей и животных, вечные революции и войны, улыбки политиков.
Кто-то надел на телевизор смирительную рубашку.
Может, не телевизор болен, а мир?
У высокой стенки забора, недалеко от больницы, стоят приговорённые к казни: деревья, обнажённые женщина и мужчина под дождём, и мотылёк на цветке.
Перед стеной стоят люди с фотоаппаратами и выцеливают приговорённых.
Вспышки света…
В окне больницы кто-то упал. Стекло отразило небо и птиц.
(с грустью приходится добавить: не ищите всего этого в романе. Всё это часть моей грустной жизни).

В фильме Микеланджело Антониони — Фотоувеличение, есть пронзительный эпизод, вспомнившийся мне после прочтения романа.
ГГ. ведёт пустую жизнь, фотографирует её, но не живёт ею, прожигая её в развлечениях.
Однажды, в вечернем парке, он делает фотографию любовников, и уже потом, на заднем плане, при проявке, в цветах обнаруживает…. мёртвого человека.
Чуточку свою душу обнаруживает. Мёртвую.
Это перевернуло всю его жизнь.
В конце фильма он идёт по парку и видит, как студенты из театральной школы, играют в теннис невидимыми ракетками.
Невидимый мяч перелетает через видимую сетку, огораживающую поле.
За ним бежит девушка… и замирает с улыбкой перед фотографом, чья душа словно бы выпала из игры жизни, как этот мяч.
Он подбирает в цветах невидимый мяч, и с грустной улыбкой перебрасывает через сетку.
Этот удивительный и беспощадный роман, стал для меня именно таким невидимым мячом, упавшим возле моей бессмысленной жизни.
Чем он станет для вас? Другой вопрос, что вы пожелаете разглядеть там, за плечами кадров, в вечерних цветах?

Очень долго мне казалось, что японистика и синология, включая литературу, совсем не мое. Мнение еще больше укрепилось после несложившихся отношений с «Мемуарами Гейши». А потом состоялось мое первое закомство с Кобо Абэ. Его «Женщина в песках» оказалась первой книгой японского автора, которая меня просто заворожила, околдовала и вызвала желание погрузиться в подобную литературу более глубоко. Дальше были и другие очень хорошие произведения других очень интересных авторов японского и китайского происхождения. Но Кобо Абэ оставил в моей памяти очень яркий след.

Очевидно, протягивая руки к книге «Совсем как человек», я предвкушала возможность опять пережить то эмоциональное состояние, которое возникло при первой встрече с автором. И никаких «но...» дальше не будет. Эта книга мне понравилась ничуть не меньше, несмотря на то, что она абсолютно другая.

Определенно, и в эту книгу Кобо Абэ добавил щепотку своей магии. Это проявляется в неком «минимализме» – минимум героев и минимум пространства каким-то волшебным образом позволяют автору постепенно повышать градус напряженности сюжета, довести его до кульминации, выписать его сложную драматургию.

Это проявляется в какой-то медитативности текста. А в этой книге текст, по моему мнению, к тому же очень сильный. Думаю, за это стоит поблагодарить и переводчика – Аркадия Стругацкого. Этот текст вызвал у меня яркое чувство дежавю. Однажды мне довелось проходить практику в психиатрической клинике, где я слышала речь людей с шизофренией. Так вот – в романе герои говорят также. Очень умно, очень интересно, потом постепенно начинаешь понимать, что тебя затягивают в какую-то паутину-игру из слов, а в следующий момент ты уже не понимаешь, у кого из вас с головой не в порядке. Такая речь в романе передана просто гениально.

А вот на вопрос «о чем эта книга», мне ответить крайне сложно. Эта та ситуация, когда сюжет можно описать в трех словах (и это будет жесткий спойлер), а для описания вложенных в него смыслов и часа может не хватить. Поэтому скажу только, что эта книга поднимает извечные вопросы: «Что есть норма и не норма, где критерий , их определяющий?», «Как и когда начинается путь в безумие, кто тот путник, идущий по этому пути, суждено ли ему найти дорогу обратно?»

В заключении добавлю, что еще мне очень нравится то, что разные люди, читающие эту книгу, наверняка будут трактовать прочитанное совсем по-разному, иногда прямо противоположным образом. А истина, как всегда, окажется где-то посередине.

Кобо Абэ для меня это такой мастер скрытых смыслов. Читал я как то давно его роман "Женщина в песках", который мне очень понравился. Я до сих пор вспоминаю этот роман, а это что то да значит.

Сюжет этой книги начинается вроде как детектив, сыщик из агентства получает дело по поиску пропавшего человека. Он приступает к расследованию и понимает что с этим делом что то не так, ну и пошло поехало...

Дальше начинается такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать... Читаешь и местами не понимаешь что вообще происходит. Да и написана книга так, что иногда с трудом приходиться продираться через текст.

Читаешь, продираешься, и в конце понимаешь, что ты ничего не понимаешь. У тебя куча мыслей, теорий и идей, и ты идешь читать отзывы других людей и лазить в интернете, что бы хоть как то систематизировать и понять прочитанное.

Ну японские авторы типа Харуки Мураками и Кобо Абэ это конечно что то с чем то. Попробуй разберись что они хотели сказать в своей книге. Этим они мне и нравятся.

"На все вопросы рассмеюсь я тихо
На все вопросы не будет ответа"
Пикник

Очередная книга от мастера скрытых смыслов, от автора которого я читаю и чаще всего не понимаю, от автора которого я всегда читаю с большим удовольствием, Кобо Абэ.

В этой книге хотя бы уже плюс минус что то понятно, если слово "понятно" можно как то применить к Кобо Абэ.

Сюжет в книге интересный, к автору передачи "Здравствуй, марсианин" приходит домой человек и заявляет что он настоящий марсианин, и в тот же момент ему поступает звонок от женщины, которая представляется мужем "марсианина" и говорит что ее муж страдает раздвоением личности.

Вся книга состоит из диалога главного героя и его гостя, который пытается доказать что он марсианин. Диалог этот настолько сносит голову читателю, что под конец ты просто не можешь уже сам определиться, правду говорит "марсианин" или нет.

Я думаю каждый из вас в какой то момент своей жизни задавал себе всякие странные вопросы: "А вдруг мы просто игрушки в руках кого то?", "А вдруг мы когда то прилетели сюда с другой планеты?", "А вдруг все это вокруг просто симуляция?" и т.д.

Это такая книга, что бы чуть чуть задуматься и порассуждать обо всем.

"Один на этой пустынной планете,
Я пропаду и никто не заметит.
Мне бы до Земли, есть лишний билетик?
Один на этой пустынной планете."
L'One

«Я спрашиваю вас, кого не судил безумный суд: где вы сейчас? В мире реализма или в мире фантастики?..»

Вот такой вопрос поставил перед читателем Абэ в заключении этой повести. И оба варианта ответа могут вполне убедительно существовать в рамках истории.

Но, давайте по порядку.

Главный герой переживает личностный и профессиональный кризис. Съёжившись в задымлённом кабинете, он ждёт расправы с проектом своей жизни, хотя и чает его от стаять.

И тут к нему приходит человек, точнее "совсем как человек". Марсианин. По крайней мере, он так утверждает. Как Сократ перед софистиками, аргументирует свое внеземное происхождение.

Верить или нет?

Право скажу, металась я частенько от одного заключения к другому...

«Где-то в моей нервной системе произошло короткое замыкание. Запахло горелым. Стрелки на вольтметрах моих эмоций дёрнулись».

...но по итогу выбор всё-таки сделала.

И знаете, это был удивительный опыт. Книг, где автор даёт возможность читателю самому выбрать реальность, фантастическую или обыкновенную, мне ещё не попадалось.

(хотя, чаща весов, всё же, в одну сторону чуууточку перевешивала)

Пока что, это лучшее произведение, что я читала у Абэ!

В детстве я смотрела мультик «Боевые атлеты», где девочка по имени Акари, чуть что, сразу пряталась в картонный ящик с надписью «Домик Акари». Друзья всеми силами пытались отучить девчушку от этой привычки, но бестолку: даже обретя самоуверенность и достигнув кое-каких успехов, Акари периодически тянулась к ящику. А почему бы и нет, думалось мне, в ящике комфортно и безопасно, никто тебя не видит и не нарушает твои границы, можно побыть наедине с собой, даже находясь в толпе.

У меня вот тоже есть свой «ящик», даже два — книги и плеер. Последний для критичных случаев: когда книга не забирает полностью и не заставляет забыть обо всем на свете, в том числе о голосах рядом, в ход идут наушники. В общем, у многих, я думаю, есть что-то такое, но у Кобо Абэ все буквально, как у Акари. Зачем изобретать суррогат, если можно взять натуральный ящик?

Книга начинается с настоящей инструкции к тому, как стать человеком-ящиком. Берем картонную коробку, ножницы, скотч, полиэтилен, и начинаем творить. Дешево и сердито. К ящику надо привыкнуть, но срастетесь с ним — и жить без него не сможете, превратитесь в рака-отшельника без раковины. Да, и надо иметь в виду, что за вашим ящиком может начаться охота. Во-первых, ящикомания заразна. Во-вторых, может найтись кто-то, кто захочет любой ценой вернуть вас, родимого, в нормальный мир. В-третьих, на вашем пути может появиться Лжечеловек-ящик.

Хотелось бы сказать, что именно все это и произошло с героем данной истории, но вот беда, нельзя: здесь крайне затруднительно определить, что именно происходит и с кем конкретно. Рассказчик (или рассказчики) путает и читателя, и самого себя заодно. Повествование ровное, но обрывочное, вымысел мешается с явью и в целом по итогу только и остается, что мысль — люди-ящики — это занятно, и их, действительно, в мире достаточно. Единственное, нельзя забывать о том, что ящик — не гарантия того, что тебя кто-нибудь не подстрелит.

Вот как-то так. Справедливости ради, я не понимаю, почему именно «Человек-ящик» снискал такую известность, по-моему, у Кобо Абэ есть вещи получше. Но интересно, ничего не скажешь.

Главный герой, руководитель химической лаборатории в институте, при проведении экспериментов полностью повреждает лицо из-за взрыва жидкого кислорода.

Все лицо обезображено коллоидными пиявками. Выйдя из больницы, сразу уезжает в другой город один, без жены, будто в командировку.

Решает создать маску. Но не просто слепок, а подвижную мимическую маску.

Очень тщательно изучил вопрос, с особой тщательностью пытался выбрать себе и лицо...

В итоге выполнил поставленную себе задачу просто идеально.

На столько идеально, что в итоге маска превратилась в отдельную личность, совсем не похожая на "хозяина", носителя маски.

Маска начинает жить своей жизнью, совершает поступки, которые ученый даже и помыслить не мог. И даже изменяет сам себе с женой, надеясь, что жена ни о чем не догадывается.

"То, мертвое, что лежит в шкафу, — не маска, а ты сам. О твоем маскараде знала не только девочка, игравшая с йо-йо. С самой первой минуты… с той самой минуты, когда ты самодовольно говорил о возмущении магнитного поля, я поняла все."

Это был бы интересный роман, если бы не был таким нудным. Слишком много философии. О многом заставляет задуматься, но все равно скууучно.

Да и сам герой неприятен. Нарцисс.

Весь мир… больница, а люди в ней, всё равно — актёры.
Кто больше болен, мир — или человек? Или истина? Любовь?
Поздний роман Абэ, и любители писателя, привыкшие к его нежному экзистенциализму и абсурду, не менее нежному, словно ангел в ночи, лизнул крылом, ваше озябшее плечо, могут отвернуться от этого романа, в котором абсурд зашкаливает.
Хотя кому зашёл прелестный фильм Кин-Дза-Дза, тот может словить неплохой вайб от этого романа, где статус человека порой зависит от цвета халата.
На поверхности сюжета, разумеется, можно считать заблудившиеся, как ласточки в аду, эхо романов Кафки и Набокова — Приглашение на казнь, и всё же Абэ создал нечто иное, своё.

Читая роман, вы порой будете спрашивать себя (да-да, не удивляйтесь и не пугаетесь, ибо вы поймаете себя на том, что будете разговаривать с собой вслух и спрашивать себя: интересно.. я больной, или — Абэ? Или мы оба? Просто мы так блаженно понимаем друг друга… с нами что-то не так?
Когда Андрей Платонов, уже смертельно больной, не встававший с постели, написал свою незаконченную и гениальную пьесу об атомной войне между Россией и Америкой в контексте Второго пришествия, то прочитавшие эту рукопись, «литераторы и литературоведы»  вынесли «диагноз» — разумеется, это мрачный бред и Платонов повредился в уме. Такое нельзя печатать. Платонову наверно что-то наврали про Америку..

Читая роман Абэ, думаешь с грустной улыбкой: кто так наврал ему на мир? На человека? А может.. не наврали? И мир именно таков и есть, просто мы стесняемся и стыдимся видеть в нём и в самом существе человека — мрачный и смертельный абсурд?
Почему? Потому что боимся вдруг оказаться одни в целом мире, в котором одуванчики летят по краешку земли, словно безумные и яркие метеоры?
Согласитесь, хороший образ. Поэтичный, его нет у Абэ, но он расцвёл в моем больном сердце… когда я подумал о моём смуглом ангеле, с которым я расстался.

Давайте сознаемся: хоть раз, но каждый из нас ощущал едкое и чеширское безумие мира, в самом привычном и разумном: вот идёт мужчина в галстуке.
Кто-то скажет: ну и пусть себе идёт с богом. А может он с богом и идёт? Потому что это реально бред: и галстук на человеке — бред, словно он повесился на его груди и болтается, как весёлый висельник.
Или человек ест курицу. Куда уж нормальней? И ладно бы живую, тогда да, человек болен. Но он ест мёртвую курицу, чёрт побери!! Это же ещё безумней!
Или вот ещё: два человека, созданные друг для друга — ссорятся. И расстаются. Потому что..

А почему, собственно? Почему мы теряем наших любимых, без которых не можем жить?
Потому что мы хотим быть.. здоровыми? Со здоровой моралью, здоровыми обидами, страхами, сомнениями.
Или ещё бредовей: наше сердце, словно Орфей, оглядывается вечно на глупое безумие мира, на мерзавцев, которые в похожей ситуации думали как-то похоже на чувства, например, мужчины, которого мы любим (уже эта строка — невыносимо больна: я пишу в третьем лице о себе, словно я умер или тайно подглядываю за собой в замочную скважину травки, да и кто это вечное «мы»? Словно мрачная секта миллионов людей, любит одного мужчину или одну женщину..
Может мы просто… все больны? Мир болен? Пора закрывать кавычку. Но.. страшно: кавычка порой, как улыбающаяся гильотина, падает на шею строки и мысли… вечно-незавершённой. Госпл..)

Уверен, что лет через 1000, некие ангелы в белых халатах, похожие на крылья, прилетят на землю и спросят воскресшего, выздоровевшего от жизни, человека, на руинах мира: ты почему расстался с любимым человеком? Почему не пошёл за любовью, которая выше жизни и человека?
И человек, краснея крыльями, словно ушами слона, выросшими у него за спиной, робко прошепчет: вот почему, милые ангелы — и протянет ангелу, цветочек обиды, или зелёный осколочек стёклышка страха, или веточку сомнения..
И сам устыдится этой чепухи, словно бы впервые поняв, что это безбожный абсурд.
И ангел скажет: веточка? Стёклышко? И из-за этого ты расстался с любимым человеком? Из-за этого вы, расстаётесь с любимыми? Вы, люди.. аутисты? Мрачная секта аутистов-дендрологов?

Роман начинается как у Кафки: спали в постели муж и жена, и вдруг к ним врываются санитары в белых халатах, в противогазах, и забирают полуголую жену. Увозят её в больницу..
Им не важно, больна она или нет. Жена пропадает.
Конечно, соблазнительно подставить на место этих апокалиптических санитаров — наши страхи, мораль, обиды, сомнения, эго…
Они же ни чем не отличаются от этих мрачных санитаров, не так ли? Только ещё.. апокалиптичнее.
А что же делает муж? Справившись с первым моментом изумления, он… ставит себе чайник.
Заметьте, чайник — то ещё инфернальное существо с хоботком, не хуже чем у санитаров в противогазах.

Муж отправляется искать жену в больницу. И начинается Одиссея нашего героя, превращающегося в грустного Орфея, ибо больница — это мрачный мир, как чёрная дыра, в которой искривляются время, пространство, и само вещество человека.
Не понятно, где заканчивается больница, и начинается мир: они плавно перетекают одно в другое, и проехав на лифте на пятый этаж, человек может выйти.. в сияющую облаками и травкой, природу.
Мужчина подозревает любимую, что она возможно устроила тайное свидание с кем-то: в больнице.

Более того, он нанимает детектива… но по какому-то недоразумению, им становится — он сам, но загадочный получеловек полужеребец, заставляет его искать не жену, а — фактически, себя же, и выдаёт ему чистые листы, чтобы он записывал в них всё-всё, говоря в них о себе — в третьем лице.
Абсурд? Как я уже говорил, мы слишком привыкли к этому безумному миру: человек стреляющий в человека — вот абсурд. Расставание влюблённых — вот верх абсурда. Человек, кушающий ночью курицу…
Ладно, согласен, с курицей я быть может и переборщил. Но чёрт побери! Есть курицу ночью!!
Слава богу, что у Абэ нет и слова о курице. Иначе бы меня понесло.. вдоль по матушке да по Миссисипи.

Во первых, в этом есть резон (я не про Миссисипи и не про прости господи, ночную курицу, которую её, к её же удивлению, едят: кстати, вот было бы здорово, если бы мы ели милых животных и они издавали бы звуки: едим крылышки куриные, и они робко так: не ешь меня… а как тебя зовут? Меня —  петух Василий.
Сразу станешь веганом!

Кушаешь авокадо, с ощущением безупречного алиби (на всякий случай, под кроватью), и авокадо… вдруг грустно мяукает), мы в ссорах, в обидах, страхах, словно бы думаем о себе в третьем лице, прыгаем как солнечные кенгуру (может в Австралии так называют солнечных зайчиков? Ах, хоть бы, хоть бы!), прыгаем со второго лица в третье, в четвёртое и обратно.. перепрыгивая через себя, через душу свою.
Я к тому, что главный герой, потерявший жену, быть может потерял.. себя?
Понятно, чайник, который он поставил на огонёк, после исчезновения жены, это абсурд и символ.. да и на шок можно списать.
Но… не хочется. Значит, какая то трещинка была в отношениях. Что сначала бросился не к жене, а — к чайнику, словно к любовнице.

Во вторых, загадочное существо, получеловек полужеребец — как по мне, это не просто абсурд ради абсурда, а вполне себе прозрачный символ.. лабиринта-больницы и кентавра.
Да, этот жеребец — директор больницы. Т.е. чудовище лечит людей. Превращая их… в себе подобных?
Конечно, тут Абэ дал таки японского перчика: этот жеребец страдает импотенцией и он мечтает стать настоящим жеребцом, в прямом смысле, и даже бегает на ипподроме на весёлых четвереньках (Абэ — напророчил квадроберов?).

Но это не абсурд, как мы знаем из нашего времени. Абсурд, когда этот жеребец убивает охранника больницы, который быть может что то знает об исчезновении жены нашего героя и отрезает от него нижнюю половину, с весьма приличным мужским достоинством и… мечтает переспать с тринадцатилетней дочкой этого охранника: т.е. мы видим мрачнейшие тени инцеста.

Эта милая девочка — больная, на 5 этаже. Она почти не может ходить: у неё кости превращаются в вату и тают, как облака на заре.
Ей нужен покой. У неё трагедия: папу разрубили на части, и пытаются её изнасиловать «мёртвым папой» (О Фрейд, как же ты рано умер и не дожил до этого романа! Ты бы сошёл с ума от счастья и застрелился бы из одуванчика), а мама.. а мама превратилась в одеяло. Из её кожи стала расти вата.
Конечно, есть соблазн запустить томиком Абэ в стену, и сказать перепуганному и навеки удивлённому коту: какого чёрта здесь происходит?!
А кот бы ответил: гав..

С другой стороны, читателю предлагают сыграть по правилам снов.
И тогда всё встаёт на места: мама превратилась в одеяло… видимо, не просто так. Где вы видели, чтобы в одеяло превращались просто так?
Но если вам в любви или в отношениях очень зябко, то, согласитесь.. вам хочется иногда превратиться в тёплое одеяло и накрыть своё озябшее сердце или судьбу.
Другими словами: внимательный читатель.. ладно, просто, читатель с разбитым сердцем, в итоге поймёт, что всё происходящее в романе, все его герои — суть единый распятый луч, распятый на цвета разных героев.
Т.е. все герои в романе — это образы жены и мужа.

И сексапильная секретарша, соблазняющая нашего мужа — это всё та же жена, как бы сказал Гегель — монада жены.
И этот чудовищный жеребец — это всё тот же муж.
И изнасилованная секретарша (охранником, которого убили), это всё та же жена, быть может… перенёсшая от мужа не насилие, в буквальном смысле, но боль души.
Давайте сознаемся: мы часто любим себя считать хорошими и добрыми. Но малейшие вылетевшее из нас слово, или воспоминание, или сомнение… может таким холодком и мраком ранить родное сердце, что мы будем пить с улыбкой, чай, искренне думая, что мы хорошие и «здоровые», а любимый наш человек, в далёкой и тёмной комнатке своего сердца, от боли превратится — в травку или в дождик: в постели.

Узнаем ли мы о том, что нечто в нас, тайно изнасиловало.. любимого нами человека? Или нашу любовь? Сердце?
Внимание к деталям: муж и жена — 5 лет в браке. На пятом этаже больницы, он встречает маленькую парализованную девочку, которую хотят изнасиловать.
Странно… он ищет жену, ревнует её то к одним, то к другим, бог знает что думает о ней, и даже выносит постыдный вердикт: а секретарша то.. красивей жены (значит, вина таки есть и есть от чего озябнуть сердцу жены и… пропасть), а сам… погружается в трепетную нежность к девочке, и, забыв о жене, спасает её, девочку, носится с ней, носит её на руках, беззащитную, милую, пахнущую как и жена — топлёным молочком (о мой смуглый ангел! тут я вспомнил тебя, и мои крылья, словно уши слона — покраснели).
Интересно, сколько читателей догадаются, что эта девочка — самая нежная и ранимая часть его жены?

Это уже мотив Набокова и его Приглашения на казнь: помните — Эммочку, нежное привидение Лолиты, которая по тайным тропкам выводила заключённого на свободу?
Давайте не забывать, что обижая любимого человека, мы причиняем боль — ребёнку: душе.
Вот было бы здорово, если бы в ссорах, люди вдруг превращались.. в детей! Буквально!
А ещё лучше — мерцали бы: вот ты ребёнок, а через миг — травка, а любимый — мотылёк, или росинка на травке, или кленовый лист, с самозабвением парашютиста падающего в карюю лужицу: падает в небо!

А ещё лучше.. после ссоры, в нежном примирительном сексе, что бы и пол наш мерцал, как солнечный зайчик, то перебегая по телу, мурашками рая, то ласково покидая его, превращаясь на миг — в дождик, в ласточку за окном.
Ах, славно было бы, о мой смуглый ангел, если бы в сексе с тобой… твой нежный пол, вдруг «вынырнул» у тебя на груди, или распустился бы нежнейшим цветком у тебя на ладошке, которой бы ты прильнула к моим губам, шепчущих тебе: прости меня, прости, прости…

На лл, всего три рецензии на этот роман, и все — дефективные. Больные, с оценкой — 3.
Моя то рецензия больна на голову, а то и больше: по самый хвост и крылья.
Просто обидно, когда нечто ненормальное и нежное, не такое как «все», фактически — произведение-лунатик, как иногда человек необычный, воспринимаются — ущербно, в штыки, а не сердцем.
Я так и вижу своим внутренним пятым глазом (господи! о мой смуглый ангел… вот бы в разлуке, влюблённые, что бы не сойти с ума, нежно бы умирали раз в неделю и становились — зрением любимого человека!
Вот бы я стал твоим милым зрением.. не важно: на кухне, в душе… в парке, в душе… я в душе уже говорил?), что многие читатели, интеллигентно будут морщиться, встречая на страницах романа, словно пьяные фонари-экзсгибиционисты (вот меня понесло, да? Но Абэ бы понравился мой образ), образы мастурбации.

То директор клиники мастурбирует в кровати, под записанные на кассету стоны женщин (тайно), то сексапильная секретарша, словно это верх галантности, предлагает мужу пропавшей жены… посмотреть как она мастурбирует: мол, это верх этикета в больнице.
Но как я уже говорил, не всё так просто. Внимательный и чуточку.. поддатый читатель, догадается, что, оказывается, навязчивый образ мастурбации в искусстве, может быть не грубым и пошлым, как, видимо, думают многие читающие этот роман, но нежным и ранимым, как.. как… эпилепсия светлячка в травке.
Ладно, со светлячком я перестарался. Зато смуглый ангел улыбнулся в Москве..
Я к тому, что навязчивые, как призраки, образы мастурбации в романе, играют важнейшую роль.

Как по мне, мастурбация вообще метафизически недооценена (только хотел вновь вспомнить о смуглом ангеле, но потом передумал, что бы не смущать его) и опошлена кретинами морали, а между тем это почти эдемическая попытка мыслить о любимом человеке — всем телом своим, словно и тело было когда то звёздной мыслью о вселенной и и любимом.
Что то я поплыл по Матушке Миссисипи, правда, мой смуглый ангел? Что то ты покраснела..
Так вот, как уже писал, секретарша — это монада жены. А значит её мысли о мастурбации, это телесная рефлексия озябшего сердца, которое говорит ночами само с собой.
Поработаю на полставки дешифровщиком текста Абэ: желание секретарши, что бы мужчина посмотрел как она мастурбирует, равна мысли жены, как бы говорящей: посмотри на мою боль и ночи без сна! Посмотри на моё озябшее и кровоточащее сердце!
А мастурбация директора клиники (монада мужа), это его диалог с собой, не обращающий внимания на озябшее сердце жены.

Сюда же, видимо, и образ жеребца.
Давайте сознаемся: мы все — больны. Мы порой ложно и мерзко стыдимся некой нормы ранимой и трагичной — мастурбации, например, и с высокомерием интеллигента, совершаем мрачнейшую и грязную мастурбацию на уровне… чувств: в обидах, гордыне, сомнениях.
Разве не об этом роман? Холод и равнодушие — вот болезнь. Если сердце любимого замерзает без тебя, а ты в это время «разговариваешь» с собой, с наслаждением, то это — болезнь, а может и гибель — любви, души.

Вы бы хотели жить в мире, где от вашей неземной нежности к любимому человеку, вдруг зимой распустилась бы.. сирень?
Или нашёлся стих Пушкина, неизвестный ранее, с именем вашего любимого человека?
Или просто, вы тоскуете по любимому человеку так самозабвенно, что цветок под ногами.. мяукнул от нежности?
О смуглый ангел, ты вновь улыбнулась? Чудесно...

Мы не знаем, что было между мужем и женой, и кто кого искал, в итоге, кто потерялся. Иногда теряется любовь… и самые отважные, словно Орфеи, идут её искать, в эту странную больницу — в мир и в творчество.
Любопытно, что Абэ, фактически набрёл на мысль Марины Цветаевой, которая в стихе своём — Ариадна, писала, что по голосу-нити, Тесей вышел из лабиринта, к любимой.
Голоса было два: творческие записки нашего героя, его расследование: эти записки, жеребец передавал жене (которую ищут!).

А сам возлюбленный Тесей, слушал голоса больницы и мира, напичканного прослушивающими устройствами: слышно было, что кто-то плачет в палате, кто-то ходит в туалет, шаги в ночи..
В этой больнице многие похищали женщин и мужчин — для свиданий. Тайных.
Так может не только муж был виноват к холоде, по отношению к жене, но и жена в чём-то была виновата?
Потому как именно сексуальная секретарша (как мы помним — монада жены), напичкала больницу и мир, подслушивающими устройствами.

Может это про недоверие? Может нам просто нужно слушать своё сердце, свою любовь, а не этот напрочь больной мир?
И тогда тайное свидание будет вновь назначено в белых палатах наших писем.
И из писем, или.. мира, души влюблённых, убегут, взявшись за руки, как дети из школы, в свободный мир любви и снов.
Может это и есть главный диагноз этому миру? В нём всё больное, всё… кроме любви.