Отзывы на книги автора «Кобо Абэ»

Как же тяжело шла у меня эта книга. И не скажу, что она мне не нравилась, идея показалась очень интересной и погружение в тягучий и болезненный мир главного героя прошло успешно, но дальше начало происходить что-то невероятное, я с трудом заставлял себя прочесть десяток-другой страниц, просто зарываясь в песок.

О песке я вспомнил не случайно, дело в том, что перед этим я буквально в два дня проглотил роман Абэ "Женщина в песках", и вот тот песок начал сыпаться на меня при чтении второй книги автора. Что стало причиной такого неприятия, явно не сюжетный контекст, а, скорее всего, форма изложения от первого лица - главного героя. Болезненность, страдательность, извращенность его внутреннего мира действовали на меня удручающе. Нет, я не против подобной литературы, душевные муки и страдания главных героев есть сердцевина любого конфликта в серьезном произведении, но как-то Абэ перебрал с эстетическими декорациями, а может сказалась японская составляющая, все же, как-никак, традиции иной культуры могут вставать костью поперек горла.

Абэ поднимает очень серьезную тему - взаимодействие и взаимозависимость физического и духовного мира человека. Индикатором физического присутствия духовного начала человека является его лицо. Это нашло отражение даже в лексике, слово означающее субъекта социокультурной жизни, носителя индивидуального начала, звучит как личность. Да и юридический термин "лицо", представляющий субъекта правовых отношений, тоже часть нашей речи, а такие порождения как "лицо кавказской национальности" и прочее, стали привычными штампами.

И вот перед нами ситуация, когда человек теряет свое лицо. Что будет происходить с личностью, задается вопросом автор. Личность выпадает из социума, специфика утраты такова, что неминуемо включается механизм самоизоляции, усиливается рефлексия, пересматриваются личностные структуры. Все это происходит с главным героем романа, бывшим руководителем химической лаборатории.

Но автор ставит новый вопрос - в что будет происходить с человеком, если он спрячется за чужим лицом, за маской. Речь идет не о пластической операции, когда, вроде бы, человек обзаводится "чужим" лицом, но ему приходится стремительно быстро отождествлять себя с новой внешностью и привязывать к ней свои личностные параметры. Речь идет именно о маске, которую можно надеть и снять, снова надеть и снова снять. Что будет происходить с духовным миром человека, не привязанного к своему лицу.

Будет ли внутренний мир человека оставаться цельным и единым, правда ли, что маска - это всего лишь обертка души и не более, или она вызовет из глубин подсознания потаенные до того качества, и человек сможет предстать совсем иной "личностью".

Абэ в своем произведении предельно трагичен, но та же тема была обыграна в знаменитой комедии с Джимом Кэрри, которая так и называлась - "Маска". Если помните, там у скромного и неуверенного в себе недотепы появляется маска, надев которую он преображается, одна личность человека уступает место другой, глубоко скрытой, но тоже вполне реальной. Просто, чтобы вызвать её к жизни нужен другой личностный носитель - маска.

Это хорошо знали африканские колдуны, в культуре которых маски выполняли особые сакральные роли, и их носители вместе с маской получали не только покровительство духов, но и новые качества и способности.

И все же, как бы человек не экспериментировал с масками, глубинная его личность остается той же самой. Такие игры все равно заканчиваются самообманом, что и случилось с главным героем, который изловчился изменить самому себе. А вот окружающие все равно идентифицируют проявление разных личностей индивида как принадлежащих одному "лицу" (прошу прощение за тавтологию), что подтвердила жена главного героя, которую ему не удалось обмануть, обманутым, повторюсь, остался он сам.

Мне даже кажется, что ящик для меня не тупик, в который я в конце концов забрёл, а широко распахнутая дверь в иной мир. Не знаю, в какой, но в совсем иной мир...

Читать Кобо Абэ — как копать яму в замёрзшей земле. Внешне кажется, что земля такая же, как и летом, но прорваться через смёрзшуюся толщу не так и легко, каждый сантиметр даётся с трудом. Вот вроде бы всё у Абэ несложно, а чтение тормозится и тормозится после каждого абзаца. Остановиться и подумать.

Я точно вернусь ещё к этому произведению, потому что понимаю, что сейчас не осилила и половины подсмыслов, запрятанных автором в этой простой на первый взгляд метафоре. Итак, у нас есть «человек в футляре», который решил убежать от внешнего мира, спрятавшись в картонный ящик, доходящий ему до пояса. Что самое удивительное, это действительно помогает — человека-ящика перестают замечать окружающие, а сам он постепенно переходит в качественно новое существование. И внутри этого ящика ему не остаётся ничего, как мыслить и переосмысливать, так что он выплёскивает своё безумие и перерождение на бумагу.

Ящик-панцирь. Он защищает человека от общества, ограждает от враждебных взглядов, воздвигает стену между личностью и массовостью. Абэ очень пугает общество потребления, которое перемалывает людей с несокрушимостью парового катка, превращая их в одинаковую серую студенистую массу. Ящик избавляет от власти вещизма, потому что с собой приходится носить только самое-самое необходимое. Люди-ящики уходят из дома, не работают, живут, на первый взгляд, животной жизнью, когда всё телесное отступает на второй план и исполняется походы: «хорошо быть кискою, хорошо собакою, где хочу — пописаю, где хочу — покакаю». Но это ограждение себя от обыденности вознаграждает людей-ящиков способностью видеть вещи такими, как они есть. Автобусная остановка больше не перевалочный пункт между станциями «дом» и «работа», а вполне конкретные скрипучие доски, из которых сбита лавочка, травинки, по счастливой случайности не истоптанные сапогами, свежий ветер с моря и стрекотание цикад. Казалось бы, зашторенные пластиком маленькие окошечки ящиков должны сузить горизонты, но они действуют прямо наоборот.

Ящик-кокон. Теоретически, из такого ящика должно родиться другое, более совершенное существо, которое постепенно вызревает в недрах саморефлексии. Поэтому герой испытывает такое беспокойство, когда находит сброшенный ящик, бывшую оболочку. Внутри кокона происходит постоянная почти дзенская медитация, когда личность человека стирается. Очень сложный для понимания момент — как ящик превращает человека из конкретного существа в абстрактное, в единого человека-ящика с сознанием, склеенным из разных личностей, который говорит разными голосами, но одним почерком. Всё это легко можно перепутать с безумием.

Ящик-символ. На самом деле, вариант защитной скорлупы не является универсальным для защиты. В романе неоднократно проскальзывает полная противоположность ящику — абсолютная нагота. Девушка, для которой ничего не стоит раздеться, на самом деле так же защищена от окружающего мира, как и люди-ящики, потому что и нагота, и картонная оболочка — всего лишь разные проявления одного и того же состояния. Не зря так часто упоминаются и другие состояния, когда человек пытается превзойти своё собственное я, например, сон после травы-ракушечника, когда человек становится рыбой и чувствует себя так же, как если бы он был в ящике.

Примечательно, что желание залезть в ящик не появляется у героев просто так, а передаётся, как вирус, от «учителя» к «ученику», причём обязательно через стадию панического страха и неприятия человека-ящика. Так любая идея, которая идёт вразрез с общепринятыми нормами, сначала воспринимается в штыки за счёт воспитания, а потом внутреннее «я» и подсознательное желание перевешивают. Один из «ящиков» и до этого уже пытался отгородиться от внешнего мира, ведь что такое фотоаппарат (система зеркал, затворничество, подглядывание, созерцание…), если не своеобразный буфер между миром и собой, в который можно безопасно смотреть, как на отражение Медузы горгоны в медном щите? Кстати, самым страшным врагом для такого затворника является государство, бродяга с кучей национальных флажков на шляпе, который пытается воткнуть их в ящик и тем самым попытаться заграбастать его под свою юрисдикцию, чтобы навязать свои правила. Ложные люди-ящики тоже являются врагами, потому что залезть в картонную коробку может каждый дурак, но далеко не всегда это будет сделано из нужных для просветления побуждений.

Крошечный роман, быстро читается, долго переваривается, однозначно в перечитываемое.

В этом философско-психологическом романе проиллюстрирована неразрывная связь между телом и душой. Тело – храм души, оболочка истинного Я, своего рода энергетический преобразователь. Его задача – соединить сферы видимого и незримого. Не только глаза, но и всё лицо мы называем зеркалом души, в котором отражаются наши чувства, эмоции, настроение. «Лицо и душа находятся в совершенно определённой взаимосвязи». У героя романа эта связь оказалась нарушенной, так как в результате несчастного случая он остался без лица.

«В лице заключён определённый метафизический смысл». Лицо – визитная карточка человека, выражение его индивидуальности, своеобразный инструмент коммуникации. Именно лица людей используются в качестве средства идентификации в виде фотографий в документах. В формировании самооценки и представлений человека о себе восприятие своего тела (включая и лицо) играет далеко не последнюю роль. Красота (внешняя и внутренняя) и здоровье (физическое и психическое) – тот идеал, к которому человеку свойственно стремиться. Так что внешность – один из основных вопросов здоровья и благополучия. И наличие явных, видимых отличий может привести к психологическим проблемам. Поэтому нельзя не учитывать и имеющую место в романе тему психологии внешности. «Нельзя не признать, как это ни прискорбно, что внешний вид в той или иной мере связан с психологией и индивидуальными чертами». Попытки же снизить возникающую тревожность обычно осуществляются с использованием двух стратегий поведения: избегание людей и маскировка.

«Лицо – тропинка между людьми». Потеряв лицо, герой решает изготовить маску, чтобы обрести связи с людьми, но прежде всего – с женой. Однако, надевая маску, он замечает, что в ней он меняется не только внешне, но и внутренне, причём не в лучшую сторону. Помимо стремления наладить отношения с женой, он неожиданно начинает ощущать злобу и мстительность, заставляющую желать уничтожения любимого человека, а также ненависть и зависть к другим людям. Герой чувствует, что попал в какой-то порочный круг и что существуют проблемы, которым он должен смело посмотреть в глаза, не сваливая всё только на маску. «Я так отчаянно борюсь с раздвоением между лицом и маской, начавшимся уже после того, как я был во всеоружии». Он вдруг осознаёт, что с помощью невидимых масок люди часто прячут свою истинную сущность, пытаясь казаться совсем не теми, кем являются на самом деле. «Остальные люди утеряли своё духовное лицо, а я – и физическое тоже». Но постоянное ношение маски мешает человеку быть самим собой и приводит к изменениям в его личности.

«Маска – это злая игра, в которой то, чего ждёшь от лица, и то, что видишь, меняются местами. В общем, это можно считать одним из способов укрыться от людей – стирая лицо, стирают и душу». В размышлениях героя к дуэту душа-тело постепенно присоединяется ещё и эго (как создатель невидимых масок-личин), образуя психо-телесно-ментальное трио. Тело - связующее звено между сердцем и разумом. Но главная задача – сделать этот тройственный союз души, тела и ума дружественным, гармоничным и целостным. Герой пытается с ней справиться, но, к сожалению, безрезультатно. «Лабиринт, в который я сам себя загнал, был моим логически неизбежным страшным судом». Он хочет расстаться с маской («сорвав маску, прекратить саму комедию масок») и объясняет всё своей жене в письме. «Сколько бы ни было лиц, я неизменно должен был оставаться самим собой. Маленькой "комедией масок" я пытался лишь заполнить затянувшийся антракт в моей жизни». Но, не сумев простить мужу тех экспериментов, которые он над ней проводил в маске, жена решает уйти: «Тебе нужна не я – тебе нужно зеркало. Любой чужой человек для тебя не более чем зеркало с твоим отражением. Я не хочу возвращаться в эту пустыню зеркал». Узнав об этом, герой вновь надевает маску и, полностью теряя контроль над собой, превращается в чудовище…

Жарким шёпотом, на ушко тишины:

- В прошлой жизни я был японцем..

Девушка консультант, в книжном магазине, стоявшая ко мне спиной возле полочек, вскрикнула от неожиданности, скорее всего потому, что я приблизился к ней, тоже, шёпотом: на цыпочках, и произнёс это прямо за её правым плечом.
Не знаю как это вышло: я думал, что сказал это лишь про себя. Но когда долго живёшь в одиночестве, то растушёвываются границы между мыслями и словами. Душой и телом.. Чуточку становишься — сплошной душой.
Девушка даже выронила книгу из рук (удивлённого Достоевского).

Женщина обернулась — то есть, девушка (было бы странно, и, чуточку жутко, согласитесь: подходил к девушке, со спины, шепнул ей что-то на ушко.. и обернулась она уже женщиной. Так даже в сказках не бывает), и робко мне улыбнулась, словно протянула руку моей улыбке.
Стоя друг на против друга и держась руками улыбок друг за друга, мы некоторое время довольно глупо молчали. Наше молчание, словно бы тоже держалось за руки.
Мне стало стыдно. Молчание затягивалось, росло, как зрачок ангела-лунатика на карнизе, разговаривающего не то с луной, не то с очаровательной смуглой женщиной на 23 этаже.
Мне нужно было срочно что-то сказать, иначе я сошёл бы с ума от стыда.. или, убежал, словно самый нелепый в мире вор, второпях забежавший в книжный, открывший книгу, прочитав всего одну строчку, и, тайком положив её в кармашек души, убежал бы..

Когда я сильно переживаю, то заикаюсь, и некоторые начальные буквы мне даются с трудом.
В душе, я, как нормальный человек прошептал: девушка, можете посоветовать мне кого-нибудь из японских писателей?
Но буква «д» была неподъёмной, словно она переселилась на Юпитер.
Девушка почему-то не услышала моих мыслей.
Всё тем же шёпотом, но уже для себя, я подумал: кажется, я и правда был в прошлой жизни японцем.
Моего смуглого ангела, в детстве, ласково называли — японочка..
Вы тоже чем-то похожи на японочку. У вас удивительные глаза, чуточку разные по цвету, с чудесной русской раскосинкой.
К моему удивлению, мысль девушки, тоже, шёпотом, ответила на мою мысль — неужели улыбки людей — телепаты?

- А я вас уже видела..

От неожиданности, шёпот мысли как бы обрёл лицо и вышел из тени на свет звука и мои губы произнесли, продолжив интонацию незримого разговора:

- Да? А где?

Девушка не поняла и смутилась, но улыбка её словно бы всё поняла и засмеялась, сдержанно, совсем как девчонка:

- Что, где?

И тут я понял всю нелепость ситуации.
Терять было уже нечего (кроме лица), и я зачем-то ляпнул: японцы..

- Что японцы?

Улыбка девушки словно бы кувыркалась в траве, держась за живот (она прикрывала улыбку пальцами правой руки, что придавало ей очарование полуобнажённой маски).

- Вы о японских писателях?

-Д-да..

- Вам что-то посоветовать?

Совсем растерявшись, и окончательно теряя лицо, я зачем-то ляпнул:

-Я… я… японец.

Улыбка девушки словно бы перевернулась в траве на живот, лишь плечики улыбки вздрагивали от беззвучного смеха.
- Молодой человек.. как я понимаю, вам подойдёт Кобо Абэ.
………….....

Если бы у произведений литературы была частная жизнь, и даже — отношения, и если бы предположить, что однажды, на вечерней улочке в Японии, с заикающимся фонарём, встретились бы.. Франкенштейн Мэри Шелли и Записки из подполья Достоевского, то у них родился бы странный и прекрасный малыш: «Чужое лицо» Кобо Абэ.
Роман очарователен гегелевским синтезом.
Это можно сравнить с огромным андронным коллайдером, проходящим под городами Японии, России, Европы, в котором, почти до световых скоростей разгоняются не элементарные частицы, для того чтобы столкнуться, распасться на части и высвободить из себя частичку бога; нет, на околосветовых скоростях несутся образы и чувства разных произведений.
Грубо говоря.. это оргия элементарных частиц.
Райская оргия, потому как в зачатии японского малыша, принимали участие не только Шелли и Достоевский, но и Превращение Кафки, Портрет Гоголя, Дориан Грей, Тень Андрерсена, Фауст Гёте, Человек невидимка Уэллса, Кроткая Достоевского, Нос Гоголя..
Хитрец Достоевский.. он два раза его упомянул. Его и будем считать одним из главных родителей.
Впрочем, как и Гоголя..
Хм.. уж что-то совсем развратный образ у меня складывается.

Это же надо умудриться, создать шедевр, фактически, из простой идиомы, которая веками была у всех на слуху: потерять лицо.
Сокровище лежало у всех на виду, и лишь Абэ, среди бела дня, поднял его, с удивлением посмотрев на прохожих.
С другой стороны… не дай бог заметить такое сокровище: нужно иметь разорванную в клочья, душу и опалённую, изувеченную судьбу.
Начало романа гениально в своей простоте (весьма обманчивой).
Мужчина работает в лаборатории. Происходит взрыв в его руках, и ему обжигает лицо, уродуя и лицо и судьбу: он остаётся без лица.
Фактически, мы видим то, чего так и не смог описать Данте: зримое соприкосновение адского огня, с лицом и душой человека. Блуждание в аду уже не души, но обнажённой судьбы.
А где же Беатриче? И вот тут самое интересное. не знаю, к счастью, или нет, но Данте не описал ссору влюблённых в аду, между собой и Беатриче. Вышло бы эпично..
Абэ описал такую ссору.

Не хочу говорить о слабых сторонах романа, да их почти и нет, разве что дотошное внимание в первой части романа на научных идеях в проработке темы «маски» (так Золя в одном романе, как ребёнок, любил отвлечься от любовной линии и души человека, описывая на целых страницах галантерейную чепуху, с дотошностью газетной рубрики: специально ходил по магазинам для этого).
Чисто пластически, это по своему прелестно, словно обнажённая до «мяса», душа романа, спелёнутая этой сухой наукой, как бинтами.
Есть какой-то инфернальный эротизм, когда гг снимает реальные бинты на своём лице и символические, перед любимой женщиной, обнажая свою боль, которая — равна душе.
Знаете что мне это напомнило? Молчание влюблённых в ссоре. Медленно развёртываемые, белоснежные бинты писем с намокшим молчание.. Вспотевшим молчанием. Молчание в слезах..
Вот когда мы теряем лицо, и закрытая — хлопнувшая, как пощёчина, — дверь в спальне, словно бы покрывается изморозью космического безмолвия.

Вам нравятся туристические места, где радостно-сумасшедшая группка японцев, словно бы расстреливает фотовспышками, одинокое деревце, в испуге прижавшееся к стене известного дома, и не менее перепуганный дом, прижавшийся исхудалыми плечиками, к небесам?
Мне всегда хочется незаметно покинуть такие туристические места, и свернуть в карий переулочек, заросший тишиной и звёздами, где могут.. даже убить, или предложить — тело и душу.
Лучше, конечно, с любимым человеком свернуть в такой переулочек от туристов.
Вот и в соприкосновении с искусством, мне хочется убежать с моим смуглым ангелом в доверчивый переулочек, цвета крыла ласточки.

Давайте оставим туристов чтения, и бородатых и скучных литературоведов, в сторонке. Пусть толкуют с умным видом о фасадных красотах романа Абэ.
Готовы увидеть роман Абэ, не с туристической стороны, а.. с тайной стороны, роман — без лица?
Вы точно готовы к этому? Готовы.. что роман может стать для вас зеркалом, и вы увидите в нём свою душу в полный рост?
Не каждый к этому готов.
Большинство приходят к искусству, скоротать время, для развлечений, отвлечься от своих забот.
По своему это даже хорошо.. иногда, и лишь немногие приходят к искусству, как на дуэль: вечер. Звёзды накрапывают на листья клёна. Сверяем часы: вот-вот подойдёт… кто?
Кобо Абы? Любимый человек, давно нам не писавший? Достоевский? Ангел смерти? Кафка? Не важно..
Наша душа подойдёт, с которой у нас давние счёты.
А где-то неподалёку, к высокому осеннему клёну, прильнул тёмный женский силуэт: наша любовь..

Если бы я ставил роман Абэ в театре, то задал бы ему такую тональность прочтения: урбанистический Эдем, с одиночеством, как Змеем искусителем.
Спелый, округлый свет пёстрых реклам и огней ночного города.. словно зацветшая сакура (Древо Познания Добра и зла).
Что есть одежда, сама наша плоть, кожа, после грехопадения, как не маска, скрывающая полыхающий космос и пустоту нашей души?
И чем для нас стала реинкарнация, как не банальным физиологическим процессом смены кожи у змеи?
Мы сами себя искушаем. Никакого змея не было в Эдеме (его придумали милосердные ангелы и поэты, что бы не говорить людям.. кто они на самом деле).
Мы и человека искусили и бога.. до того искусили, что он стал человеком и умер.

Кто — мы? Страшно сказать.
Нам нужна идеальная маска, скрывающая безмерность нашей пустоты и отчаяния. Нам нужно нечто безмерное, в своей красоте и ужасе, как искусство: маска человека.
В романе Абэ, нет этого мичуринского Древа Познания.
Нет типично мужского взгляда на грехопадение: женщина виновна, и всё тут!
Нет, у Абэ всё иначе, почти как у Платонова: Адам самозабвенно работает в лаборатории, желая докопаться до тайн вселенной и бога.
Ему всё равно, убьёт ли это вселенную или бога. Им движет гордыня, и азарт бесёнка, а ещё.. скука.

В постановке романа в театре (на Таганке. После премьеры, меня, разумеется, уволят и будет скандал, потому что на сцене все актёры будут.. голыми, как и зрители. Выгнали бы под аплодисменты… и меня, голого, за двери театра, на улицу. А там люди! Какая-то смуглая девушка мне улыбнулась.., и я, смущённо прижимаясь к дверям, говорю: девушка.. я не бомж и не алкоголик, я весьма известный режиссёр. Девушка смеётся и машет головой.), я бы устроил всё так, что Адам открывает некую тайну вселенной и бога, но она.. так бесчеловечна, и прекрасна, в своём равнодушном и звёздном сиянии, что человек не сможет вынести лик этой истины, по крайней мере.. в образе человеческом.
Эта истина его опаляет, как падшего Демона, и человек становится как бы ей сопричастен.
Разумеется, все эти бинты на лице у нашего японского Адама — аллюзия на змеиные обвивы.
А где же наша Ева?
А вот тут начинается самое интересное.

Её голоса в романе почти нет. Точнее, её голоса, словно бабочки, разрывают грудь Адаму. Или клетку рёбер.
Фактически, мы видим муку рождения Евы-лица. Боже.. если бы мне только позволили в театре снять апокриф рождения Евы из ребра Адама, в духе.. Ким Ки Дука. Это было бы нечто среднее между сипоку и самокесарением.
Меня может быть даже выгнали бы из страны. Некоторые люди выходили бы из театра, седыми.. и голыми.
Ева в романе — кроткая жена, чья душа, сердце, давно уже изуродовано, обезличено тем, что Адам, всю свою любовь и волю направляет не на неё, а на какие-то идиотские опыты, на этого мичуринского Франкенштейна: Древо Познания Добра и зла.
(Ах, почему в искусстве до сих пор не проработана тема того, что Ева сорвала запретный плод.. из ревности? Зная, что губит и себя и мир. Тут совершенно иной надлом, с достоевщинкой).

Наша японская Ева — само Древо Жизни: её тёплые ладошки, смуглые плечи, упругие груди, губы нежные (вовремя остановился), это ведь райские плоды. Что ещё нужно мужчине?
А сердце? Сердце женщины.. в нём вся тайна бога и вселенной.
Чего ещё нужно мужчине!!! Вот где подлинное грехопадение..
Изменить женщине, сделать её больно, всё равно что изменить богу и отойти от него.

Как человеку, подобно Маугли, воспитанного русской литературой, мне хотелось большего взаимодействия между гг и его женой.
Но, боже, как ликовал Маугли во мне в третьей тетради, танцуя по комнате с разбуженным и слегка перепуганным котёнком! (роман состоит из трёх тетрадей, написанных жене).
Если честно.. у меня возникла греховная мысль: существует ли бессмертие души? Рай без любимого человека — бессмыслен и не более чем заповедник ангелов.. и всё же, мне на миг захотелось, пожертвовать своим бессмертием, чтобы увидеть, как Достоевский в раю читает этот роман Абэ, и как он улыбается и подзывает меня своим сутулящимся голоском и спрашивает: Александр.. хотите увидеть своего смуглого ангела? На пару минут… у вас ведь теперь нет души. Она вон там, возле речки, с Пушкиным разговаривает и с Бельмондо.

И всё же, по своему это даже гармонично, что гг. так сосредоточен на своём лице, на научной проработке его воссоздания в образе маски, словно на миг, как в Эдеме, растушевались границы тела и души, и человек занят.. всё тем же «я», всё пожирающим «Я», выросшего словно бы до исполинских размеров чудовища, которого не скрыть и небоскрёбам.
Сартр писал о том, что у человека в груди, дыра — размером с бога. Абэ показал, что такая дыра, полыхающий космос, может быть и в лице.
Без шуток.. если бы я ставил роман Абэ в театре, вышло бы чудесно. Ладно, чёрт с ним, я даже могу пойти на то, чтобы зрители были одеты..
Но пока в театр меня не пускают.. мне пришлось по неволе показать, что и рецензия может лишиться «лица», что и рецензия может стать чуточку произведением искусства: сплошной душой и маской.
Ну нужны ли кому-то такие рецензии? Такая обнажённая душа?
Вот и герой наш спрашивает: нужна ли кому-то обнажённая душа? О ней приятно поговорить за чашкой чая…
Но не видеть её: она может быть в шрамах.

По сути, в образе маски на главном герое, мы видим образ солнечного затмения.
Это же по своему чудо, что луна, может идеально закрыть огромное солнце. Почти как тело.. душу.
Есть соблазн их уравновесить. Это толерантно и модно, не правда ли? И что с того, что человек может легко потерять душу, и начать жить чужую жизнь? Преступную, мерзкую, пустую.. главное, чтобы было удобно, сыто. Демократично, в общем. А там, хоть гори весь мир огнём. И ведь как хорошо.. пока ты человек, тебя ещё может мучить совесть, а так, просто накрыл её маской смирительной рубашки, и она так чудесно молчит! Рубашка была бы модная, разумеется.
Нет, с такой постановкой пьесы в театре, меня точно не пустят на запад..
Но и из России выгонят. М-да..

Достоевский в письме к брату писал, что либеральный человек будущего (интересно, когда-то ведь были же нормальные либералы? Или это как снежный человек и гренландский олень, лишь чудесная мечта?), с наслаждением вонзит нож в картину Рафаэля — Мадонна с младенцем, во имя всеобщего равенства: чтобы никто не выделялся! Ни гением, ни божественностью, ни красотой! Чтобы всё было толерантно, демократично.. и без лица: без пола, совести, родины, чести..
По сути, недавний инцидент на Олимпиаде (про пошлость я и не говорю, это уровень третьесортного Кабаре) с образом Тайной вечери, это тот самый нож в Прекрасное.
Под аплодисменты идиотов. В чудесных масках.. Хотя маски уже давно сорваны.

Герой романа, хочет.. изувечить лицо своей любимой. Дабы сравняться.
Ну, лицо то он не изувечит, духу не хватит, а вот сердце.. Кто сказал, что сердце - не лицо? Что у человека только одно лицо? Такой же бред, что крылья, мол, растут за плечами. Нет.. кто любил и страдал, знает: они иногда растут и из груди. Разрывая грудь. На спине, так, запасные, как парашют.(Хм.. всё же где-то на Мадагаскаре, меня приняли бы и мою постановку пьесы Абэ. А потом бы я узнал, что это сумасшедший дом. Я бы там снимал комнату, как в гостинице.. развлекая пациентов).
В плане задумки героя изувечить любимую, это довольно любопытная нотка нового осмысления идеи любви-ненависти (мы просто раньше как-то не очень задумывались о том, как увечится душа в ссорах влюблённых, думая, что это инфернальная романтика. А если по настоящему любишь.. то можно и своё лицо пожертвовать любимой).

И в этом плане примечателен эпизод, когда обезображенный гг, находясь в одной комнате с женой (леденящая тишина, словно с жизни содрали кожу слов), набрасывается на неё, и.. лезет рукой под юбку, касаясь дрожащими, словно ослепшими пальцами.. женского лона.
Эпизод маленький, мимо него пройдут большинство «туристов чтения». А зря.
Как в капле, здесь отражена вся трагедия зла.
Зло — как не кромешная тьма, которую нужно ненавидеть и уничтожить, а зло — как изувеченная душа, изголодавшаяся по нежности и свету; беда в том, что в своём уродстве, душа может коснуться чужой души — уродством.

С другой стороны, женское лоно — как обнажённая плоть человека, почти — душа без кожи.
Мы видим как бы идеальную (пусть и трагичную) и прекрасную рифму женского лона и мужского лица (О, Фрейд, молчи!).
Эта рифма тайно развивается в романе: человеческое лицо, как тайный пол кожи, эмоций.
Т.е. человек в романе предстаёт как некий андрогин, по иному развивая мысль Достоевского о двойственности человека.
Не секрет, что в каждом человеке полыхает тьма.
Её нужно стыдиться? Прятать её от себя и других? Бороться с ней? Или же это таинственная и недоразвитая часть нас, как некая планета бурь, которая через однажды станет Эдемом или даже маленькой звездой?
Мораль, и политические девиации, любят благородные маски, под которыми, в подвалах и застенках совести, мучается раненая тьма, словно несчастный зверь, и это в лучшем случае.
В худшем — «зверю» отданы целые кварталы души, куда не заходит совесть. Демократично, правда?
В романе прелестно воссозданы эти вечереющие кварталы души, с робкими масками, похожими на бледных и бесприютных мотыльков, возле гаснущего света переулков, словно поникших лиц ангелов.
Прелестный образ, правда? Его нет в романе. Просто на миг снял своё «лицо» и приложил его к обнажённому лицу романа..
Не забыть бы вернуть..

Что скрывать, все мы любим маски.
Есть конечно исключения, грустные лунатики жизни, которые любят кормить «зверей» с руки, и перевязывать им раны.
Такие люди без масок, но чтобы не шокировать других, любят гулять по ночам, по карнизам мыслей и чувств, накинув на голову капюшон.. похожий со стороны на колпак арлекина.
Нет, правда, иной раз, при чтении Абэ, мне казалось, что я вижу незримого раненого животного, которое гг перевязывает, гладит.
Как сказал бы Андрей Платонов: душа — неприличное животное..

Знаете, это даже забавно (лунатики жизни меня поймут).
Мы так романтически легко говорим о душе, реинкарнации.. и не догадываемся, что, быть может, на каком-то обнажённом уровне боли, это в 120 раз неприличней, интимней, нежели наш ложный стыд в разговоре о мастурбации (боимся это слово иной раз произнести, как имя Волан-де-Морта. К слову, я не случайно упомянул об этом. В романе мы видим трагичнейшую, загнанную до солипсизма предельного одиночества, мастурбацию сознания, души. В этом плане — на духовном уровне, — это один из самых откровенных романов 20 века. Быть может он даже запрещён на небесах.. и его тайно читают ангелы: из под крыла) или некоторых видах секса, де садовских играх, по сути, вполне невинных: тоже, на определённом уровне..
По крайней мере по сравнению с ужасом жизни и равнодушием.

А жизнь? Она прекрасна или ужасна?
А если.. маска гг, это персонифицированный образ Покрова Майи, скрывающего кошмар жизни: бога — нет, истины — нет, любви тоже нет, или она распята, вместе с богом на земле (и даже раньше бога, кстати), и подлинный мир населён лишь отвратительными червями, гусеницами, которые никогда не станут бабочками, так и оставшись в своих смирительных рубашечках куколок (образ шрамов на лице гг), в той же мере, в какой герою Достоевского в кошмарном сне, привиделось, что Рая и Ада — нет, и что Там — стоит простая покосившаяся банька, населённая пауками.
Нет, её богу, нужно написать письмо директору театра на Таганке.
Такой сценарий пропадает! Вы только представьте: человек знает всю правду о мире, боге, человеке.. носит эту тайну, как беременный, не могущий родить, года, века, и мучается этим, и кричит лишь вдали от людей, чтобы они не догадались, где-нибудь в лесу ночном… или на пустыре, за домом любимой женщины, и она слышит этот нечеловеческий крик ( как вы догадались, этого тоже нет в романе).
И вся тайна мира — на его лице, которое он должен скрывать.
Может мне сразу поехать на Мадагаскар?

Если вернуться к эпизоду, касания женского лона.. есть в нём ещё один тайный момент: через 70 стр. после этого эпизода, читатель узнаёт, что у женщины был выкидыш, и ещё — умер ребёнок.
Т.е. её пол стал кровоточащей, незаживающей раной.
Пол — лишённый своего «лица» — ребёнка (Абы, как тебе моя мысль? По тонкости, очень даже хороша, да?).
Таким образом, мы видим бессознательное желание гг коснуться обнажённой раны женщины, общей раны.. словно бы зеркала, коснуться, отражающего тишину двоих. Ночь двоих. И качнувшуюся веточку у окна в темноте…
Вся мука саморефлексии «лица» в романе, по сути, есть спиритуализм дрожащего, как трава, проблеска перепуганного сознания ребёнка в утробе жизни.
Вот забавно, да? Если бы вы читали эти строки, в некой статье, от известного литературоведа, многие бы чисто эстетически очаровались тонкостью этих мыслей, что и под таким углом можно взглянуть на роман.
Но у меня нет маски известного литературоведа, и читатели пройдут мимо, со снисходительной улыбкой смотря на меня.
Могу надеть маску Галины Юзефович или даже.. Бельмондо, хотите?
Мадагаскар по мне плачет. Хором..

Так вот, интересно взглянуть на роман, как на кошмарный сон мужчины, чувствующего свою вину в трагической утрате любимой — ребёнка: почему был выкидыш? Были ссоры? Психосоматика своей ненужности? Он делал больно ей, духовно?
Он.. не замечал «лица» любимой: — её сердца?
Другими словами, роман, как  апокриф грехопадения и ада — мужчины, утратившего себя и рай, предав любимую, убив любовь в ней.
Любовь — как ребёнок..

Абэ чудесно описал, как человек, утративший свой лик (скажем прямо: чудесный зримый символ утраты «образа и подобия божия»), утратил и ощущение красоты, лица любимой и музыки Баха.
Мир словно бы распался на первоначальный вихрь атомов.
Т.е. на тот либеральный нигилизм, с которым боролся Достоевский: преступное уравнивание всего: бог равен человеку, человек — животному. Любви нет. Истины нет: бери от жизни всё! Всё равно всё летит к чёрту..
Перефразирую Достоевского: если у мира нет высшей правды — лица, то всё позволено: человеку даётся роскошь освобождения — не быть собой. Не быть скованным моралью, честью, полом, чувством любви..
Знакомо, правда?

Любопытно, что Кафка, в своём Превращении, тоже описал, как для человека, утратившего свой «лик», став насекомым, музыка представляется чем-то раненым, как душа, и безобразным..
Мир и красота становятся живым зеркалом для гг, которое хочется разбить, как в поэме Есенина — Чёрный человек (ах, в театре — на Мадагаскаре? — изумительно можно было бы воссоздать этот образ: наш герой лежит ночью в постели, и к нему.. на край постели, через открытое окно, влетает не то Ворон Эдгара По, не то русская птица Сирин, с женский лицом.
Она сидит на постели, как и полагается Чёрному человеку.. молчит, но наш герой говорит сам, всю боль и нежность и вину, что разрывает ему грудь).
На миг, радостно возникло чувство, что мне сейчас первыми позвонят с Таганки.
Ага, возьму трубку.. а на «том проводе» — Мадагаскар. Весёлые крики обезьян, какаду шелестит, травка поёт, женские и мужские голоса. Пьяные, и счастливые..

По сути, роман Абэ — это экзистенциальное переосмысление сказок — Русалочка и Гадкий утёнок.
Героине Андерсена были дарованы ноги, в обмен на голос.
Герою Абэ — крылья. Нравственные. Совершенно чудовищные и исполинские, которые словно бы порой волочились по земле и на них наступали люди.
Скажем прямо: тьма порой нас потому искушает, что мы чувствуем себя в ней невесомо, не видя себя, не сознавая себя, отдыхая от себя (похоже на благодать сна).
Истина в вине? В пороке, ещё большая истина. Потому люди и боятся порока: бояться потерять своё лицо в нём. Бояться себя в пороке, а не порока.

Кто-то скажет: трагедия высосана из пальца.
Ну потерял лицо. Люди и не такое теряют: сердца, ноги, руки, любимую, жизнь…
Вся шутка в том, что Абэ рассматривает сингулярность личности: там где свет сознания сливается с тьмой и звёздной бездной.
То, что без образа (лика божьего), то  — безобразно, а не наоборот, как часто думают.
Любить можно и некрасивого человека, так?
А что есть красота? Вспоминается стих Заболоцкого: Некрасивая девочка..
На расстоянии, в переписке, легко влюбиться и не видя лица.
А если этот человек скажет, что у него нет лица? Или у него нет груди, ног, рук.. или, что иногда бывает, если вы уже влюбились, а человек вам открывает тайну: что он одного с вами пола?
Если любишь, то синестезия осязания смещается в луч одного чувства и нам не будет это важно. Пока мы.. на спасительном расстоянии.
В ином случае — начинается жизнь.

У меня были отношения  женщиной, у которой удалили грудь из-за болезни.
Она ужасно этого стеснялась, до слёз, и не сразу сказала мне об этом, а потом стыдилась ещё больше: а теперь как сказать? Как??
У её груди была своя «маска».
Она её чуточку изуродовала. Духовно: женщина не любила себя. Стеснялась себя..
А если не любишь себя, то и другого полюбить сложно: я стал для неё живым зеркалом, частью её сознания себя: моё чувство к ней, стало как бы её лицом.
И когда она увидела, что я люблю её такой, какая она есть, что я нежно целую её шрамы на груди..
Я не знаю как это описать: её слёзы на лице, и на моём. Словно… у нас одно лицо на двоих. Такой благодарности я не видел ещё никогда.
И знаете какие мысли возникали порой? В духе Абэ: а что, если я покалечу себя? Мы чуточку сравняемся. Она всё же чуточку продолжала стесняться. Была грань незримая между нами: я нормальный, а она — нет.
Так думала она..

В письме к жене, в начале 30-х, Набоков писал, что учёные сделали открытие: установили, как выглядел Христос: он был маленький горбун с изуродованным лицом.
Набокову понравилась эта идея, в том плане, что это художественно и гармонично: взять грехи людей на себя, их уродство души..  даже телесно, словно сама плоть согнулась и исказилась от тяжести такого креста.
Мне бы хотелось голосом Кобо Абы спросить: приняло бы человечество Такого Христа?
Кто-то бы принял. Но христианство осталось бы неприкаянным, как душа героя Абэ.
Всем хочется видеть себя красивым человеком и рядом с собой — красивого бога.
Согласитесь: горбун на кресте, страдает не так эстетично.
Ужасная мысль, правда? Постыдная. Зато, жизненная: если любишь, любишь до конца: и человека и бога, таким, каковы они есть. Быть может даже в этом и есть подлинное христианство..

Развязка романа напрашивается сама собой и чем-то напоминает Апокалиптический образ: явления не то Христа, не то Антихриста.
ГГ делает себе маску с чужого лица. Красивого. И хочет в этой новой личине (оборотничество?) соблазнить.. свою жену.
Выйдет ли у него это? Пусть останется тайной. Это же история чуточку о каждом из нас, не так ли?
Ну вот, рецензия подошла к концу.. и мне вспомнился один случай из жизни.
Кажется, это было в Японии, не помню.
Жили вместе, парень и девушка. Безумно любили друг друга. Но вмешалась жизнь, изуродовав лик их любви.
Они ссорились, мирились. Не могли друг без друга, но жизнь сложилась так, что и друг с другом им было больно.
Парень нежно касался любимой, сердцем своим.. но злая жизнь, словно в сказке, искажала эти касания, и они достигали любимой, лишь болью, словно тёмными птицами: девушка ничего не понимала, и искренне думала, что эту боль доставляет ей любимый, а не жизнь.
К сожалению, или к счастью, мы не всегда понимаем, что людские сердца могут быть нежны и прекрасны, но лик судьбы — изуродован, и его не каждый может выдержать и разделить боль этой судьбы, с любимым.
Такая боль может опалить как в аду..
Парень и девушка — расстались, но не могли забыть друг друга.
Через некоторое время, парень умер.
Его сердце стало донором. Его пересадили, как китсовский цветок, другому человеку.
Так вышло, что эта девушка познакомилась с ним.
Они полюбили друг друга..
Она не знала, что в его груди, бьётся сердце другого.. любви всей её жизни.
По ночам, её мучила бессонница. Она просыпалась рядом со своим мужчиной, мирно спящим, и её рука-лунатик, гладила грудь мужчины и разговаривала с сердцем о чём-то, и тихо плакала, сама не зная почему.
Вот так. Тело человека, тоже может стать маской, а сердце — может быть лицом.
И память может быть лицом.. прикрытого дрожащими ладонями ночного письма.

И снова у меня Кобо Абэ, видно не хватило мне в прошлом месяце его "Сожженной карты". Абэ такой странный автор, которого читаешь, не понимаешь, но хочется читать еще, потому что интересно о чем же он расскажет нам в очередной книге.

Ну и в очередной раз книга взорвала мой мозг, и оставила кучу пространства для размышлений. Снова я читаю и временами не понимаю что вообще происходит, но Кобо Абэ не про сюжет, он про насущные вопросы.

Автор рассказывает нам о людях, которые бросили все и ушли жить по другому надев на себя ящик (нам даже рассказывают как обустроить себе ящик). Понятно конечно что стать человеком-ящиком это некая аллегория, которую автор использует, что бы интереснее донести до читателя свои идеи.

Главная проблема рассказанная в книге это конечно взаимоотношения человека и общества которое его окружает. Не каждый может или хочет подстроится под общепринятые нормы, и порой уходит в свой "ящик".

Написана книга конечно очень прям закручено, и очень сложно продраться через все происходящее и сложить у себя в голове хоть какую то картинку. Я наверное не смог проникнуть в глубь всего происходящего.

"Кем бы ты ни был, мир тебе и свет,
Кем бы ты ни был, грош тебе цена
И все равно ведь где-то в вышине
И для тебя горит звезда одна."
Пикник

Сделать ящик несложно. На это не потребуется и часа. А вот чтобы надеть его и стать человеком-ящиком — для этого нужно немалое мужество. В тот миг как человек влезает в ничем не примечательный, обычный картонный ящик и выходит на улицу, исчезают и ящик и человек и появляется совершенно новое существо.

Вот положа руку на сердце, всё ещё не уверена с оценкой данного произведения, единственное, что могу сказать наверняка, что она точно в зелёной зоне, а ведь бралась с опаской, помня некоторое разочарование, постигшее меня при первом знакомстве с автором. Кстати, вот при повторной встрече смогла не только получить удовольствие от чтения, но и понять, что пошло не так в первый раз. Являясь большой поклонницей японской культуры и литературы, я была несколько разочарована данным национальным классиком из-за его... интернациональности. Произведения Кобо Абэ, как, кстати, и у его более современного соотечественника Харуки Мураками на диво космополитичны, кроме имён (а тут и их нет) ничего японского. И это одновременно и плюс, и минус, с одной стороны, тем, кто опасается уж больно чуждой культуры, можно смело браться, с другой, те, кто идут за национальным колоритом, могут почувствовать привкус разочарования.

Но в этот раз я от автора уже особо ничего не ждала и неожиданно втянулась, почувствовав отголоски как зарубежной классики в лице Кафки, так и, довольно неожиданно, отечественной в лице уже Достоевского и Чехова. Это история об одиночестве в толпе, о трагедии маленького человека в суете большого города, сюрреалистичная повесть о встрече с собственным двойником, предвещающая близкую смерть, театр абсурда, в котором одновременно что-то постоянно случается и при этом ничего не происходит, дикая смесь сна и реальности, правды и вымысла, поддельных дневниковых записей и псевдоправдивых отчетов. Что это было? Что произошло? Да и реальна ли рассказанная нам история или это чей-то горячечный бред? Исповедь человека-ящика, что спрятался от мира в картонной коробке, или история современного мира, который пугает порой столь сильно, что убогие стенки коробки кажутся более желанным местом, ведь из них не надо выходить во враждебный мир даже чтобы поесть или помочиться?..

Рекомендовать, пожалуй, не рискну никому, но любителям сюрреализма и абсурдизма в литературе, а также поклонникам Кафки, советую обратить внимание.

Вместо того чтобы вылезать из ящика, я лучше весь мир запру в него. Как раз сейчас мир должен закрыть глаза. И он станет таким, каким я представляю его себе.

Как после хорошего секса порой хочется затянуться сигаретным дымком (нежно уйдя от телесности пола, впустив в свои лёгкие и мозг, приятный туманец), так после чудесной книги, нежно измотавшей тебя, хочется принять горячую ванну с пеной.
Кстати, мы принимаем ванну, или ванна принимает нас? Есть в этом что-то туманно и сладостно-андрогинное.
В ванной мне почему-то лучше думается, а иногда и живётся.
Так женщина порою, не получая оргазма с мужчиной, идёт потом в ванную и.. «доходит сама».
У меня так случилось с книгой Кобо Абэ.
Жена — в дверь (только вернулась с работы), я — сразу в ванную, словно странный и чуточку сумасшедший любовник, что-то напутавший.

В ванне сразу стали приходить на сердце чудесные и тёплые мысли. Вспомнились "Замогильные записки" Шатобриана...
В романе Абэ, странный и одинокий человек уходит из дома, надев на себя ящик из под холодильника, и сделав в нём прорезь, как в ящике для писем.
Так человек становится никем, ничто, держась за мир — голубой пуповиною взора: ни бога нет, ни человека, ни мира почти уже нет: взор — словно трос космонавта.
Или.. удавка в космосе: кстати, как бы выглядел в невесомости космоса, самоубийца?
И почему до сих пор нет такой картины?
Представьте себе одинокого молодого человека, умершего для мира, бредущего словно неприкаянная душа по обратной стороне улицы, грязной, таинственной, как обратная сторона луны: на этой улице почти нет людей.
Там больше кошек и собак, редких птиц и доброго шума листвы: если честно, обратная сторона улицы похожа на загробный мир.
Здесь нет сиренически-зазывных, ярких реклам и вывесок. Здесь всё по настоящему. Здесь запросто к тебе может подойти не то ангел, не то демон, с сигареткой в губах, и… всадить под ребро — нож.

Интересно, если умереть в аду, то где появится душа?
Дальше то отступать и падать уже некуда.
А ужас мира полыхает как осень в аду и нет ему конца: туда больше не хочется.
Американская поэтесса Сильвия Плат, перед первой попыткой самоубийства, в юности, записала в дневнике: разрушить мир и себя… униженно вползти обратно в матку.
Написав это, она спустилась в подвал, где была трещина в стене.
Забралась туда, подальше от безумного мира, людей — на миг ей представилось, что это не она скована холодом земли и стены, а словно бы… безумный мир, наконец-то заключён в смирительную рубашку. В этом ощущении покоя она и покончила с собой.
Неудачно, правда. А может она уже была в аду, и потому ничего не произошло: её записку нашли родители, а потом нашли и её.
Так Сильвия стала жить в аду, но, в отличие от других, она уже знала, что живёт в аду.
Аду был дан шанс. И как итог — новая попытка самоубийства.

К чему это я? К собственным ли попыткам самоубийства, от своей мучительной незавершённости, ставших похожими на неудовлетворённую в сексе — женщину.
А может я имел в виду смутный образ Кобо Абэ (не фамилия и имя, а семантика пожатия плеч грустно удивлённой души: вверх, вниз… и вздох.), о котором быть может он сам и не думал: жажда ящика, в переносном смысле — жажда смерти (у Андрея Платонова есть чудесный образ людей, спящих в своих гробах. Уносимых по течению разлившихся реки.. в своих гробах: Офелии ада. Удивительная схожесть Абэ с Платоновым), жажда развоплощения, укрытия от безумия мира: ни кожа, ни любимый человек на груди — больше не защищают от безумия мира.
Попытка души воссоздать условия горизонта рождения, словно горизонта событий на поверхности чёрной звезды: времени больше не стало…
Попытка души, с которой словно бы заживо содрали кожу и она сходит с ума, равно от боли, капель дождя, касания людей и красоты мира, вернуться в материнскую утробу, прощально, словно Орфей, оглянувшись и в безопасности замерев, прижавшись голубой ладонью взора к навек затихшей лиственности мира.
В рассказе другого японца — Акутагавы, написанного незадолго до самоубийства, есть похожий образ: перед рождением ребёнка, его отец подходит к своей жене, нежно раздвигает ей колени, как бледные крылья, и говорит в её лоно, спрашивает у затаившейся там, дрожащей души: хочешь ли ты родиться? Ты правда этого хочешь?
В романе Абэ - экзистенциальное переосмысление 'Превращения' Кафки' как трагедии детства и вообщк' человека в безумном мире.

У меня в детстве была странная игра в ванной, в стиле Кобо Абэ, позже перешедшая в экзистенциальный перформанс.. всё в той же ванной: когда мне было очень тяжело на душе, я уходил в ванную и запирался там: эдакий ящик, на вырост души.
Только сейчас понял, что тогда, в детстве, смотря с грустью в прорезь под дверью, я фактически был человеком-ящиком.
Это был странный и ласковый мир голубоватых маминых шагов, что-то мне говорящих, милого кота, на которого я смотрел совершенно на равных, с прищуринки пола: вот он идёт мимо ванной, в сумерках коридора, а под дверью — полоса света, словно голубоватое лезвие прибоя.
Я окликаю его, и он, милый, словно не видел меня года, века, бежит ко мне, равному, польному, пытается освободить, своей чеширской, дурашливой лапкой шаря под дверью.
Иногда кот и сам любил побыть котом-ящиком.
Если коробка лежала на полу, с манящим просветом внутри, он разбегался и нырял в неё, дурашливо замирая, растопырив задние ножки: было похоже на то, словно подвыпившая фея случайно коснулась «тыковки» бегущей мимо Золушки, и она навек замерла, целиком, в своей нежно разбухшей туфельке, превратившись бог весть в кого.

Так вот, в детстве я ложился в ванну с пеной, нырял, оставляя над лицом полоску, голубую прищуринку мира.
В романе Абэ, гг. часто говорит о том, на что похоже то или иное действие, находя ему звуковую ассоциацию.
На самом деле, изумительный момент.
Так ребёнок в животике мамы, слышит касания мира, в его лиловой, голубой лиственности какой-то изначальной синестезии: простой вечерний дождь, для ребёнка может доносится, переводится, словно дивная строка испанского поэта, иначе, нежно сливаясь с веточками кровотока матери и голубой листвы её сердцебиений: весь мир словно бы растёт из сердца матери.

Закрыл глаза книге, и сам прикрыл глаза.
Слушаю мир, как в детстве, из ванны, под водой и пены вещей.
Звуки мира доходят ко мне как-то лазурно и матово, словно шум листвы мира.
Так в детстве заскучаешь на уроке, нарисуешь в конце тетради человечка, деревце, птицу.. прикроешь листом, а на другой листке нежно и глухо отразится эта ранимая лазурь рисунка: шёпот рисунка.
Приложишь руку к нему, надавишь, и на руке, этот шёпот вещей отразится ещё прозрачнее, нежнее, почти сливаясь с веточками синих венок на устье ладони: идёт голубой, прозрачный человечек под голубыми веточками. Накрапывает дождь.
И человечек и деревья и дождь — одного цвета. Человечек и его боль, почти затерялись в мире, нежно исчезли.
Учительница рассказывает что-то про Идиота Достоевского.
Симпатичная девочка в очках сидит за 2 партой и смотрит в окно, на деревья и дождь.
Я подношу запястье с шёпотом мира, к губам, и целую, продолжая смотреть на девочку.
Учительница, оказывается, продолжает смотреть на меня, подглядывая мою любовь.
Вызывает к доске… Я иду к доске, не зная ещё тогда, что иду походкой человека-ящика.
Более того, я только сейчас понял, что тогда, целуя запястье своё, которое порежу через некоторое время из-за этой же девочки, я разгадал  трагедию человека-ящика.
Ах, если бы вся грубая вещественность мира могла погаснуть и мы бы чувствовали лишь голубой шелест его листвы, похожий на какой-то прибой с далёкой и райской планеты!
Голоса милых друзей, любимого человека, мелодии Сати, стихи Цветаевой, пение птиц и шелест листвы в октябре: в октябре, как в дожде цвета.
И все эти звуки светло и нежно смешиваются в нечто цельное, до боли родное.
Я иногда мечтаю, смотря на верхушку высокого дерева в солнце и пении птиц: вот бы подняться туда, в эту чистоту, тишину мира, и погладить, поцеловать эти нежные листочки, которых касались лишь птицы, солнце и дождь.
И почему нельзя так погладить — сердце друга, стих или осень?

В романе есть прелестная романтика ада: мир нежно сужен до трагического клочка листвы, угла дома и неба.
Словно душа обиделась на мир и ушла из него, почти закрыла дверь и смотрит на него сквозь эту голубую раскосинку проёма.
Почти огляд Орфея. Боже! и почему никто не описал этот огляд не души, но сердца Орфея перед тем, как он входил в ад?
Огляд на милую листву, небо и дождь, которые он быть может видит в последний раз!
И вот, к этой прищуринки мира, глаз, души, подходит девушка.
Представляете? Это вам не романтика с милой Одри Хепберн, когда любимого ждут дождливым вечером под прелестным зонтиком.
Забудьте: мир кончился, погиб, забыт, как страшный сон.
Посреди улицы, вечера, мира, стоит человек в коробке. Из прорези — смотрит душа.
Это не очаровательная венецианская маска. Венеции больше нет. Она погибла быть может 10000 лет назад.
И вот девушка… сжалившись, подходит к глазам и душе человека.
Понимаете? Тела больше нет: душа подошла к душе.
Почти цветаевский микрокосм попытки комнаты.
Вдруг, из природы что-то выстрелило в человека и он оказался в больнице, и там вновь была эта девушка, и человеку впервые захотелось избавиться, забыть про свой ящик: взлететь сердцем, к ней… её глазам и душе.

Ах, в любви порой хочется сбросить своё тело, словно одежду, к ногам любимого человека.
Если бы и он сбросил!!
Но вот, открываешь глаза, плачешь и понимаешь, что стоишь на коленях у милых ног женщины, обнимаешь её, целуешь в живот… женщина тоже почему-то плачет.
Этого нет в романе, это всё в моей жизни, похожей на ящик.
Или вы думаете, это только у Абэ, такой нелепый маленький человечек а-ля Достоевский, носящий «подполье» с собой, словно свою последнюю, изношенную одежду?
Достоевский и не думал, что Подполье, ад — вовсе не незыблемые константы, и что наступят последние, зябкие для сердца времена, когда не только человека, его душу, могут прогнать с паперти жизни, словно бездомного ангела, но и его ад могут прогнать, выкинуть, словно тесную и грязную коробку, в которой он прячется от дождя, холода мира, людей, и тогда человек впервые восплачет не по раю, но по аду.

Скажу больше: Абэ довёл образ маленького человека Достоевского (нет, не до слёз), до солипсического предела трагедии, самоустранения, почти цветаевских строк:

А может, лучшая победа
Над временем и тяготеньем —
Пройти, чтоб не оставить следа,
Пройти, чтоб не оставить тени…

Это знакомо каждому из нас, в той или иной мере. Каждому из нас хоть раз хотелось спрятаться куда-то от безумия мира и жестокости людей, не так ли?
Маленький человек Абэ, ушёл в себя — как в Замок Кафки.
Его нет. Лишь первая буква его имени выглядывает — А, словно ниточка на кофте: потянешь — вся распустится.
Потянешь — солнце померкнет, пойдёт дождь, листва зашумит.. а человека всё ещё нет, он грустно вплавлен в само уставшее вещество мира и зарос травой и ветром осенним.
Снова потянешь.. и человек заплачет в природе, но его не будет видно, и покажется, что плачет солнце и листва.

Маленький человечек Абэ, до того маленький, что его почти нет, блаженно — нет.
Он сам себе Замок Кафки, и бочка Диогена, и Платоновская пещера и пещера Эвридики: он — кантовская Ding an sich: вещь в себе.
Он не может ни покинуть себя — Замка, ни достичь его. Не может ни умереть, ни родиться.
Идеальное, лунное чистилище одиночества и отчаяния. Оно похоже на те дополнительные (как призрачное эхо цветов над радугой) круги Дантова Ада, которые мы задумчиво чертим на листочке бумаги, во время разговора по телефону с любимым человеком.
Накрапывают слова, гудки… рука-лунатик продолжает чертить бессмысленные виражи кругов, и красться по ним, по краешку ада, безмолвия..

Забавно, как многие, — ах, слишком многие!, — читая роман Абэ, насмешливо покачают головой, быть может даже посмеются над гг. не зная, что смеются над собой.
Милый, чеховский человечек в футляре, остался в другом, чистом мире Анны Каренины, Князя Мышкина, Блока.
Сейчас иначе:по всем правилам моды в аду, люди наденут на себя коробку ненужных мыслей, сытых и удобненьких, в меру революционных идеалов, и искренне думают, что они свободны и счастливы, а на деле — всё те же грустные глаза смотрят на мир в ту же самую щёлочку мира человека-ящика.
К слову, тяжёлая болезнь — всё та же коробка...
Забавно, как свобода и форма выражения мысли, порой скована рамками эпохи, словно всё той же коробкой.
Достоевский и в бреду не мог представить подпольного человека, в таком вот ящике.
Его бы засмеяли и посадили в сумасшедший дом.
Вы можете себе без улыбки Раскольникова, Сонечку Мармеладову, идущих по ослепшим, жёлтым улочками Питера (сама город, словно листва, вот-вот облетит, и обнажится чудесная лазурь, сквозь стены и вокруг людей, даже — через людей, замерших над синевой где-то на 3 этаже), в коробках? Лишь ноги видны..
Вот грустная коробочка под дождём одиноко ждёт в переулке — клиента.
Подходит мужчина. С едкой ухмылкой заглядывает в прорезь в коробке, на уровне глаз, а там — глаза Сонечки, её перепуганная душа, прижатая к стену мира, разметав свои ручонки: дальше — некуда отступать.
Сейчас что-то будут делать с телом и душой. С душой всегда что-то делают в этом безумном мире..

Во взрослой жизни, в ванной, я играл уже в кобо-абэвы игры.
Вместо ящика — ванна и пена.
Пока вода горячая, я сажусь в ванну: ложиться ещё больно.
Раздвигаю пену руками: на белом дне ванны — тень моего лица.
Там целый мир. Там так много меня..
Поверну лицо на без семи полночь: нежный профиль француженки с чудесной причёской "гарсон".
Лицо на без пяти, под наклоном — грустный японец-бродяга.
Без трёх минут - одинокий подросток.
Без двух минут: ну вылитый Байрон!
Без одной минуты… какое-то мерзкое лицо старика в подворотне, лицо убийцы и развратника.
Так где моё настоящее лицо?
Ах, кем я стану, когда тень пробьёт полночь?
Собой? А знаем ли мы сами, кто мы? Снимал ли кто из нас, полностью, свой «ящичек» характера, узости мыслей?
ГГ. в романе печалится, что когда он был человеком, на него смотрели так, словно грубо вырезали ножницами силуэт, забывая про его душу.

Мы как-то привыкли к этому, а это страшно до безумия, словно ты подошёл ночью к зеркалу, включил лампу… а тебя нет: чужое, мерзкое лицо смотрит и ухмыляется.
Выключишь свет. Жена проснулась… включает уже она.
Смотришь в зеркало — а тебя там вообще нет. Листва шелестит за окном, облака плывут и светит луна..
Морщишься, трогаешь лицо: ничего нет в зеркале. Слёзы на глазах..
Протягиваешь руку к лицу — птица пролетела за окном..
Мне до безумия страшно, что мы, люди, вообще не знаем друг друга и не хотим знать, заперевшись в свои ящики.
Мы даже не видим друг друга, а ещё рассуждаем гордо о боге и жизни на далёких планетах.
Мы можем увидеть и взвесить звезду в созвездии Орфея, но увидеть боль человека рядом — не можем.
Идут по городам люди-ящики. Лиц не видно. Душ — не видно.
Стукаются ящики, расходятся, падают, их кладут в новый ящик и хоронят, потом они рождаются и их укладывают в новый ящик — колыбель, и всё по новой.
А где за этим всем человек? Может только в колыбельной матери он и живёт, пусть и не долго.

Вот меня любит мама, милые друзья, одна девушка на работе, чуточку влюблена в меня.
Но мне страшно: кого они любят? Не меня.
Безусловная любовь родителей или любимого человека, вообще может довести до самоубийства: они будут любить меня и тогда, когда я убью человека, предам кого-нибудь, убью себя… стану толстым, худым, безобразным, безумным: мать обнимет, заплачет…
А где же… я? Кого она обнимет? Ящик? А душа моя?
Она озябла и содрогается от холода, её уже давно никто не обнимал, ни друзья, ни родные, ни любимый человек.
Вот я умру. Кто-то ненадолго взгрустнёт. А по кому?
Меня и при жизни то не знал никто.
Ни мать, ни большинство друзей, ничего не знают о моей бисексуальности, не знают ничего о моих стихах и рассказах, а кто знает, вежливо улыбается и проходит мимо.
Никто не знает о моих мечтах и тайных страданиях, чувствах.

Может, я уже умер? Я — в ящике уже давно? Как вырваться из него?
Однажды в ванне я играл с пеной: то бакенбарды Пушкина приделаю, то мышцы на руке, то чудесную женскую грудь 3 размера, то рожки…
А потом позади плеч сделал из пены прекрасные, белоснежные крылья.
Ложишься в ванну, облокачиваешься, и чувствуешь, как пузырики лопаются, чувствуешь крылья свои, их утрату..
Но и это наскучило. Взял марганцовку, насыпал на плечи и крылья: крылья истекают кровью..
В зеркале это выглядит чудесно.
Лёг в ванну и задремал, слегка завернувшись в крылья. Дверь я не запер..
Вернулась жена. Смотрит — свет в ванной. Дверь приоткрыта, и там никого нет.
Заходит и видит меня, лежащего в ванне, с закрытыми глазами.
Пены уже нет, и вода — красная. Левая рука чуточку свесилась с ванны, и по ней, к запястью — алая веточка крови.
Никогда не забуду, как закричала жена, закрыв лицо руками.
Она думала, я покончил с собой…

Покончить с собой хотели и все герои романа Абэ. Я такое встречаю впервые.
Более того, каждый из них был изнасилован: кто — мужчиной, кто — жизнью, а кто и классически — собой.
Каждый из них обнажается в романе — мужчины — духовно. Женщина — телесно. Но тело женщины подозрительно напоминает душу…
Роман похож на самопальные перевод Белых ночей Достоевского, сделанный в аду на полустёршихся страницах «Двойника».
А ещё больше, роман похож на постановку «Идиота» Достоевского, в психиатрической клинике: больные, измученные, Настасья Филипповна, Князь Мышкин и Рогожин, едут в Швейцарию на лечение.
Вот, поруганная Настасья Филипповна, после аборта, в добровольном и мазохистском рабстве, стоит перед доктором, голая, и он её разглядывает.
За ними в окно подсматривает сумасшедший Мышкин.
Женщина сбрасывает к ногам белый халат. Смотрит с улыбкой на Мышкина в окне.
Касается груди, словно бы что-то расстёгивая. И вот, её белое тело, лёгкой сорочкой души, падает к ногам изумлённых мужчина, к ней подбежавших: никто её уже не изнасилует и не причинит боль смерти.

В углу палаты стоит телевизор.
Он болен: по нему показывают убийства людей и животных, вечные революции и войны, улыбки политиков.
Кто-то надел на телевизор смирительную рубашку.
Может, не телевизор болен, а мир?
У высокой стенки забора, недалеко от больницы, стоят приговорённые к казни: деревья, обнажённые женщина и мужчина под дождём, и мотылёк на цветке.
Перед стеной стоят люди с фотоаппаратами и выцеливают приговорённых.
Вспышки света…
В окне больницы кто-то упал. Стекло отразило небо и птиц.
(с грустью приходится добавить: не ищите всего этого в романе. Всё это часть моей грустной жизни).

В фильме Микеланджело Антониони — Фотоувеличение, есть пронзительный эпизод, вспомнившийся мне после прочтения романа.
ГГ. ведёт пустую жизнь, фотографирует её, но не живёт ею, прожигая её в развлечениях.
Однажды, в вечернем парке, он делает фотографию любовников, и уже потом, на заднем плане, при проявке, в цветах обнаруживает…. мёртвого человека.
Чуточку свою душу обнаруживает. Мёртвую.
Это перевернуло всю его жизнь.
В конце фильма он идёт по парку и видит, как студенты из театральной школы, играют в теннис невидимыми ракетками.
Невидимый мяч перелетает через видимую сетку, огораживающую поле.
За ним бежит девушка… и замирает с улыбкой перед фотографом, чья душа словно бы выпала из игры жизни, как этот мяч.
Он подбирает в цветах невидимый мяч, и с грустной улыбкой перебрасывает через сетку.
Этот удивительный и беспощадный роман, стал для меня именно таким невидимым мячом, упавшим возле моей бессмысленной жизни.
Чем он станет для вас? Другой вопрос, что вы пожелаете разглядеть там, за плечами кадров, в вечерних цветах?

Очень долго мне казалось, что японистика и синология, включая литературу, совсем не мое. Мнение еще больше укрепилось после несложившихся отношений с «Мемуарами Гейши». А потом состоялось мое первое закомство с Кобо Абэ. Его «Женщина в песках» оказалась первой книгой японского автора, которая меня просто заворожила, околдовала и вызвала желание погрузиться в подобную литературу более глубоко. Дальше были и другие очень хорошие произведения других очень интересных авторов японского и китайского происхождения. Но Кобо Абэ оставил в моей памяти очень яркий след.

Очевидно, протягивая руки к книге «Совсем как человек», я предвкушала возможность опять пережить то эмоциональное состояние, которое возникло при первой встрече с автором. И никаких «но...» дальше не будет. Эта книга мне понравилась ничуть не меньше, несмотря на то, что она абсолютно другая.

Определенно, и в эту книгу Кобо Абэ добавил щепотку своей магии. Это проявляется в неком «минимализме» – минимум героев и минимум пространства каким-то волшебным образом позволяют автору постепенно повышать градус напряженности сюжета, довести его до кульминации, выписать его сложную драматургию.

Это проявляется в какой-то медитативности текста. А в этой книге текст, по моему мнению, к тому же очень сильный. Думаю, за это стоит поблагодарить и переводчика – Аркадия Стругацкого. Этот текст вызвал у меня яркое чувство дежавю. Однажды мне довелось проходить практику в психиатрической клинике, где я слышала речь людей с шизофренией. Так вот – в романе герои говорят также. Очень умно, очень интересно, потом постепенно начинаешь понимать, что тебя затягивают в какую-то паутину-игру из слов, а в следующий момент ты уже не понимаешь, у кого из вас с головой не в порядке. Такая речь в романе передана просто гениально.

А вот на вопрос «о чем эта книга», мне ответить крайне сложно. Эта та ситуация, когда сюжет можно описать в трех словах (и это будет жесткий спойлер), а для описания вложенных в него смыслов и часа может не хватить. Поэтому скажу только, что эта книга поднимает извечные вопросы: «Что есть норма и не норма, где критерий , их определяющий?», «Как и когда начинается путь в безумие, кто тот путник, идущий по этому пути, суждено ли ему найти дорогу обратно?»

В заключении добавлю, что еще мне очень нравится то, что разные люди, читающие эту книгу, наверняка будут трактовать прочитанное совсем по-разному, иногда прямо противоположным образом. А истина, как всегда, окажется где-то посередине.

Очередная книга от мастера скрытых смыслов, от автора которого я читаю и чаще всего не понимаю, от автора которого я всегда читаю с большим удовольствием, Кобо Абэ.

В этой книге хотя бы уже плюс минус что то понятно, если слово "понятно" можно как то применить к Кобо Абэ.

Сюжет в книге интересный, к автору передачи "Здравствуй, марсианин" приходит домой человек и заявляет что он настоящий марсианин, и в тот же момент ему поступает звонок от женщины, которая представляется мужем "марсианина" и говорит что ее муж страдает раздвоением личности.

Вся книга состоит из диалога главного героя и его гостя, который пытается доказать что он марсианин. Диалог этот настолько сносит голову читателю, что под конец ты просто не можешь уже сам определиться, правду говорит "марсианин" или нет.

Я думаю каждый из вас в какой то момент своей жизни задавал себе всякие странные вопросы: "А вдруг мы просто игрушки в руках кого то?", "А вдруг мы когда то прилетели сюда с другой планеты?", "А вдруг все это вокруг просто симуляция?" и т.д.

Это такая книга, что бы чуть чуть задуматься и порассуждать обо всем.

"Один на этой пустынной планете,
Я пропаду и никто не заметит.
Мне бы до Земли, есть лишний билетик?
Один на этой пустынной планете."
L'One

«Я спрашиваю вас, кого не судил безумный суд: где вы сейчас? В мире реализма или в мире фантастики?..»

Вот такой вопрос поставил перед читателем Абэ в заключении этой повести. И оба варианта ответа могут вполне убедительно существовать в рамках истории.

Но, давайте по порядку.

Главный герой переживает личностный и профессиональный кризис. Съёжившись в задымлённом кабинете, он ждёт расправы с проектом своей жизни, хотя и чает его от стаять.

И тут к нему приходит человек, точнее "совсем как человек". Марсианин. По крайней мере, он так утверждает. Как Сократ перед софистиками, аргументирует свое внеземное происхождение.

Верить или нет?

Право скажу, металась я частенько от одного заключения к другому...

«Где-то в моей нервной системе произошло короткое замыкание. Запахло горелым. Стрелки на вольтметрах моих эмоций дёрнулись».

...но по итогу выбор всё-таки сделала.

И знаете, это был удивительный опыт. Книг, где автор даёт возможность читателю самому выбрать реальность, фантастическую или обыкновенную, мне ещё не попадалось.

(хотя, чаща весов, всё же, в одну сторону чуууточку перевешивала)

Пока что, это лучшее произведение, что я читала у Абэ!