Утверждала, что женщина тут – главная. Её надо содержать, развлекать и ублажать. При этом красила губы ягодами и похабничала голым телом. Адам исхудал и осунулся. Досталось и нам. Когда кокосом прилетело Луксиэлю, он обозвал самку стервой и толстой тёткой. Лилит зашлась в истерике и потребовала Главного. Господь явился в приглянувшемся человеческом образе и с длинной белой бородой для важности. Стерва Господа нашего ухватила за бороду и продолжила визжать требования, брызгаясь слюной.

Господь святотатства терпеть не стал и велел Флориэлю отнести экземпляр в ангар 17, сдать на руки папику, но потребовал проследить, чтобы ангар не выбросили. Нас с Оректоном попросил соорудить для них подходящее обиталище. Мы не сразу поняли замысел Господень. И только потом убедились в верности божественного умысла.

Господь выругался по обстоятельствам и заявил, что в женщинах мы ничего не понимаем. Потом взял Адама в руки, усыпил того и выдрал из ребра извивающийся ген. Поколдовал над ним, и нашему взору явилась небольшая девушка: с чёрными шаловливыми глазками, маленьким личиком, крохотной грудью и ничем не примечательной попкой. Но с румянцем, пробивавшимся даже через смуглую кожу, и с задорными ямочками на щеках. А ресницы были… длиннющие.

– Ева, – охнул Луксиэль.

На этот раз мы вчетвером проверили Адамовы блокировки. Очень не хотелось повторения истории с Лилит, да ещё и с потомством. На этот раз блокировка работала. Установили тестовый период. Адама разбудили. Он почесал бок, пересчитал рёбра и воззрился на Еву. Та смущённо потупила прикрытые ресницами глазки и чуть усилила румянец. Адам просиял, протянул руку, и они со смехом побежали в глубь Эдема. Даже Господь смахнул каплю почти реального пота с чела Своего. А мы скрестили пальцы на удачу.

Потянулись спокойные дни. Все занялись улучшениями и доводками Эдема. Флориэль попросил меня архивировать почти весь свой биоцирк. Оставил только перспективные ангары и, конечно, ангар 17. Мы иногда заходили к Флориэлю, чтобы заглянуть туда, и заворожённо наблюдали за матриархальным миром бешеной Лилит. Самцов было искренне жаль. Адам с Евой романтически дружили: кормили зверьков, лежали на травке, купались в озере. По вечерам Адам зажигал над входом в шалаш специальных светлячков и тихо напевал придуманные для него Луксиэлем песенки без слов. Ночами люди подолгу сидели у ручья, смотрели в небо на мигающие огоньки, а потом спали, обнявшись, в своём шалаше.

Исход

Всё рухнуло в один момент. Однажды Еве приснился сон. Кто-то длинный, скользкий, фиолетовый вполз в Эдем через дыру в тверди и направился к шалашу.

– Дитя моё, как жаль мне тебя, – прошелестел тихий голос. – Все твари Божьи плодятся, размножаются и блаженство при этом испытывают неописуемое. Детёнышей тёплых рождают и лелеют. Только вы с Адамом лишены счастья любви и деторождения. И за что Господь вас обделил благодатью? Да просто… забыл за делами Своими. Вот как проснёшься, сходи к маленькому озеру под горой и там сорви персик с дерева. Съешь его – и познаешь счастье любви.

Ева подумала, что и так любит Адама. Но голос её мысли понял и лишь усмехнулся добродушно. Голоса во сне и усмехаться могут. Съесть что-нибудь Еве и в голову не приходило. Её предупреждал архангел Флориэль: лучше ничего в рот не совать. Но голос говорил долго, спокойно, уверенно и тепло, и было Еве удивительно приятно, как будто она качалась на волнах тёплого озера. Проснулась она от голода. Острого, нестерпимого. Адам спал рядом, посапывая красивым носом в мох.

Ева выскользнула из тёплого шалаша в утреннюю прохладу и почти побежала по росе к озеру. Схватила с нижней ветки наливной персик и жадно съела, поскрипывая зубами по косточке. Потом – ещё один. И ещё. Ела, пока живот её слегка не округлился и не заурчал. По телу разлилась тёплая сытость… и какое-то неведомое прежде чувство. Желание. Неистовое. Она томно застонала, и внизу у неё всё увлажнилось, когда она вспомнила Адама, красавчика своего с упругой попкой… Ева схватила три персика и побежала к шалашу. Ворвалась и привалилась к Адаму, дрожа всем телом. Тот сонно ворчал. Но она неистово совала ему персик в рот. Адам проснулся, ошалело взглянул на жену. – Ну пожалуйста, любимый… – шептала Ева возбуждённо.

Адам посмотрел на дрожащую Еву, пожал плечами и съел персик. И естество его восстало. От неожиданности Адам даже икнул. А Ева уже ухватила его за чресла и повалила на мягкий мох…

Заметили мы неладное только через несколько дней. Первым вскинулся Луксиэль – он хотел обсудить с Адамом новый мотивчик. Но когда пришёл к шалашу, услышал лишь какие-то странные звуки: пыхтение, стоны Евы и скрип мха. Вокруг валялись косточки от персиков, корки от апельсинов и надкушенные помидоры. Луксиэль несколько раз звал Адама, но тот не откликнулся. Луксиэль рассказал мне, а я – Флориэлю. И мы втроём двинулись к шалашу. Странные звуки продолжались, но вызвать Адама и Еву у нас не получилось. Врываться в шалаш Господь нам строго не велел. Мы ждали ещё два дня. Даже Оректона вытащили из кузницы. Адам и Ева не выходили. Мы только заметили, что кролики начали приносить к шалашу фрукты. Ситуация становилась тревожной: у людей было заблокировано пищеварение. Аварийное блевание – не самый эстетичный акт. Сатанель куда-то пропал. Пришлось снова воззвать к Господу.

Господь проявился встревоженный, с развевающейся бородой. Он подошёл к шалашу и велел сидельцам выходить на свет Божий. И оба появились, с растрёпанными волосами, в зелёных комках мха. На губах Адама блуждала блаженная улыбка, он прикрывал причинное место двумя руками. Ева тоже использовала обе руки, но по-другому. Она стояла прямо и смотрела в глаза Господу без страха. Глаза её светились.

Господь даже смутился немного, но взял Себя в руки и начал допрос. Адам замялся и сказал, что Ева ему персик в рот засунула, а он вкусный, а потом у него встал, а потом не помнит, а потом – хорошо. Ева не отрицала, только сказала, что сон ей приснился и кто-то длинный, ласковый, фиолетовый уговорил её на персики.

Тут я вскинулся: взлом технологического канала! Господь смотрел на нас. Мы – друг на друга. Усыпили парочку. Я полез в логи. Сатанель вычислился сразу. Он и не скрывался – заложил, негодяй, триггерную закладку. Ева съела персик, и у неё отключились блокировки кишечника и секса. А потом и у Адама. Заодно они увидели пределы Эдема – тот самый зелёный фон на границах реализованного мира. Какими ещё троянами он напичкал женскую головку, я не смог обнаружить никакими антивирусами. Наверное, это свойство женского мозга. Пусть потомки с этим разбираются.

Сатанель стоял здесь же и спокойно жевал персик. Господь воззрился на негодяя, и я уже предчувствовал квантовое испепеление. И Господь наш справедливый наказал Сатанеля в свойственной Ему волновой манере. Он ввёл поганца в реестр нарушителей, присвоил титул «Архангел хаоса» и ограничил доступ к ряду системных каналов. Одновременно расширил ему зону автономии, разрешив действовать без согласования в пограничных слоях мироздания и застойных случаях. Опалил крылья божественным огнём. Приказ был подписан, но не зачитан. Санкции – наложены, но не применены. Формулировка в журнале звучала так: «Подлежит наблюдению в статусе допустимой аномалии». Сатанель стал одновременно наказанным и уполномоченным.

– Протон недоделанный, – проворчал Луксиэль.

Сатанель осмотрел свои чёрные обгоревшие крылья, молча поклонился Господу и улетел.

– Ну и что делать будем с любовничками? – обратился к нам Единственный.

Оректон, как обычно, предложил сначала настучать по мозгам, а потом откатить их до момента взлома. Или наоборот. Я вздохнул: человеческие мозги легко загадить, а вот очистить – почти невозможно.

– Отпусти их, Господи. Она… беременна. Каином…^[75] – благоговейно произнёс Луксиэль.

Я бросился к технологическому каналу и в потоке данных вдруг различил крохотный дрожащий комочек жизни, который в панике и суете просто не заметил. А Луксиэль просто почувствовал. Адама и Еву разбудили, и Бог высказался.

И увидел Господь, что нарушено было Слово и согрешили люди, но жизнь уже вошла. И сказал в сердце Своём: изгнание будет им наказанием, боль – учителем, а время – испытанием. И изгнал их из сада. Не стёр память, не отменил плода. Оставил, чтобы родился. И разделил события на добро и зло, и повелел людям самим с этим разбираться. Адам с Евой опять уединились в шалаше. Так начался Исход из Эдема.

По правде говоря, всё и без того назрело – мы уже просто ступали по кроликам, протискивались сквозь стада овец и ходили по навозу. Запах стоял отвратительный, а сверху на нас гадили несметные тучи райских птичек. Всё плодилось и размножалось как угорелое, послушное легкомысленному завету Господню. Экосистема Эдема трещала по швам. Но изгонять было некуда. Эдем, бывший рисунок, а ныне скреплённый божественной слюной клочок материального мира, висел в зелёном непрорисованном ничто. Некуда было изгонять.

Посему все навалились на работу: Луксиэль рисовал реки, горы и долины, Оректон конструировал и оборудовал, Флориэль оживлял и заселял, я скреплял слюной и стабилизировал. Флориэль даже открыл все неархивированные ангары с генетически совместимыми существами и выпустил их в Новый мир как есть – со своими константами. Так как в каждом ангаре гравитация была своей, из ворот хлынули и гиганты, и хоббиты. Новый мир зашатался. Среди общей толпы переселенцев организованной колонной двигались обитатели ангара 17 во главе с Лилит. Слюны потребовалось немерено, Господь щедро наплевал ради такого случая.

Наконец наступил день торжественного Исхода. Луксиэль специально прорезал выход из Эдема так, чтобы исходящие шли навстречу восходящему жёлтому шару, и украсил ворота ветками персика и розами. Господь явился в парадном искристо-серебристом балахоне, и над Его головой сиял диск чистейшей белой плазмы.

Адама с Евой вынули из шалаша, оторвали друг от друга, нацепили на них джинсовые набедренные повязки модели Луксиэля и указали на дверь. Люди выпрямились, подняли гордые головы, взялись за руки и, не оборачиваясь, двинулись навстречу восходящему шару. Хрупкая Ева едва доставала до плеча Адама и несла в тонкой руке корзинку с персиками. Впереди них стелился ковёр из белых кроликов и шли миллионы существ. Львы, орлы и куропатки, рогатые олени, павлины, пауки, молчаливые рыбы, гуси… Летели райские птицы, напоследок погадив нам на головы.

Мы долго и молча стояли и смотрели, пока последний кузнечик не упрыгал из Эдема. Где-то вдалеке маячил силуэт Сатанеля. У Господа на щеке осела утренняя росинка. В Эдеме наступала осень…