Новичок

Господь снизошёл сам. На Его устах, специально организованных к моменту, появилась лёгкая улыбка.

– Ну что, мальчики, натворились? – с ехидцей молвил Он.

Мы понурили адамообразные головы и развели руками.

– Ладно. Может, и Я, Старик, на что сгожусь, – съёрничал Он и вывел из-за спины новую ипостась: – Знакомьтесь, это – Сатанель. Он вам поможет.

И медленно растворился в пространстве. Лаконично, однако. Мы растерянно смотрели на Сатанеля. Он спокойно и чуть иронично глядел на нас. Был, как и мы, в адамовом обличье: худощавый, невзрачный, в новеньком фиолетовом балахоне.

– Э-э-э… привет, – первым очнулся Луксиэль.

– Ты зачем? – рубанул Оректон.

– Что умеешь? – добавил Флориэль.

Я промолчал.

– Да… по мелочи. Уж так получилось, – ответил Сатанель густым басом и развёл руки с добрыми, подозрительно огромными ладонями.

«Вот и поговорили, – подумал я, – интеллектуалы Божьи».

Все молча двинулись к биокомплексу. На вопрос «Что дальше?» Сатанель предложил просто продолжить работу. Мы стали объяснять ему про тупик, про перегруз и шлак, но он лишь махнул рукой:

– Пробьёмся с Божьей помощью…

Мы восстановили энергетику и запустили комплекс. Мир усложнялся. Некоторые пузырьки начали стабилизироваться, формируя зачатки мембран, в осадках отмечались устойчивые границы фаз. Появились первые замкнутые структуры, сохранявшие внутреннюю среду. Флориэль носился как электрон вокруг ядра. Вдруг он выхватил из вспененного раствора тонкую извивающуюся нить: она чего-то подозрительно хотела. Он аккуратно выложил нить на биостол и начал наблюдать. Нить не слушалась, но действовала. Ошибалась, но повторялась. Флориэль в восторге хлопал по панели, бросал на неё аминокислоты, смотрел, как нить выбирает. – Рибонуклеиновая кислота^[65], – прошептал как-то отстранённо Луксиэль.

«Совсем у художника крыша поехала», – подумали остальные, но спорить не стали, сократили только до РНК.

Все формулы проецировались в общую память проекта. Я вывалился из Эдема в сверхпространство, подключил инфотроны, пересчитал вероятности появления РНК и впал в локальный минимум причинности. Сложные молекулы не могли появиться в обозримое кадровое время. Даже с подключением всех вселенных инфотрона. Изменилось поле вероятности. Доселе равномерное, оно изогнулось, создавало какие-то странные узлы, пики, воронки. Что-то произошло с вероятностями, или… кто-то.

И я всё понял. Сатанель! Это он исказил вероятность. Туз в Господнем рукаве. Чёртик из табакерки. Значит, Господь и в самом начале творения мог всё ускорить и не делать из меня тупого задрота. Но не стал. Обидно как-то… Свёрнутые ипостаси?

Божественные принципы? Воистину, Господь так же неисчерпаем, как истинный вакуум.

Я вернулся в Эдем.

– Как ты это делаешь? – спросил я Сатанеля.

Тот только улыбнулся:

– Дар Божий, как у всех.

В лаборатории тем временем пошли первые зачатки метаболизма. Какие-то соединения начали питать друг друга, в одной пробирке появился пузырёк, внутри которого РНК повторялась устойчивее, чем снаружи.

Но постепенно поле вероятности перестало клубиться локальными пиками, и всё вернулось на круги своя. Под нашими взглядами Сатанель лишь беспомощно развёл руками и сказал, что долго не может: божественной слюны не хватает. И правда, на искажение вероятности ушла просто цистерна. Опять ведь к Господу идти.

Флориэль вздохнул. Было обидно, но принцип он уже понял, забрал одну из лучших РНК-нитей, расчертил её поведение, усилил спаривание, добавил жёсткость, потом ухватил в обе руки по длинной верёвке и сблизил их. Верёвки тотчас слиплись вместе в какую-то пружину.

– Дезоксирибонуклеиновая кислота^[66], – меланхолично отметил Луксиэль.

Откуда у него в матрице весь этот когнитивный мусор, мы не знали, но спорить с художником – что кварки расщеплять. Укоротили только до ДНК. Дальше пошло по накатанной. Флориэль создал простейшую оболочку из жирных кислот, чтобы не расплывалось. Получился прокариот^[67] – как бы без внутренней мебели, но с дверьми. Внутри – ДНК, а снаружи – остальной мир.

Флориэль вдохновенно творил. Подсунул рибосомы, скрутил первые ферменты. Появился метаболизм – уже регулярный, а не случайный. И всё задышало. Он создал ядро, мембраны, митохондрию, сперва просто как нагреватель, а потом и собственную ДНК туда сунул. Так появились эукариоты^[68] – пафосные существа с отделами, папками, архивами и вентиляцией. Уже не просто жизнь, а целая организация.

– Как-то оживилось всё, – пробормотал Флориэль и уткнулся в микроскоп. В пробирке № 3178990 два простейших сгустка слились и заворковали.

Эволюция

Оректон построил для Флориэля миллионы ангаров. Я со своими ипсами, с крепким словом и божественной слюной едва успевал подстраивать локальные мировые константы для каждого. Сначала было весело: мы часто собирались вместе на исходе кадра, чтобы посмотреть через мезастекло сразу во все миллионы ангаров. Матрицы позволяли. Это было необычайно – сущности возникали, отливались в причудливые формы, боролись, приспосабливались, умирали. Даже затейник Луксиэль замирал перед фантазией Жизни. Но со временем всё поскучнело. В каждом ангаре жизнь застыла в одной из форм – своя эволюция, своя среда, свои закономерности. Везде процесс шёл к устойчивости. Организмы приспосабливались, закреплялись, переставали меняться. В каждом ангаре вырастал свой супердоминант^[69] и гнобил всех остальных. Тогда Флориэль сконструировал кусочки биокода, которые Луксиэль назвал вирусами, и запустил по ангарам, чтобы взбодрить процессы. Но и вирусная эволюция заглохла. Всё скатывалось к локальной устойчивости. Рассматривать в ангарах одни и те же живорожи нам стало неинтересно.

Тогда Флориэль попытался вдохнуть хаос: открыл системы для радиации, сбоев и редких мутаций, запустил старый добрый комбинаторный взрыв. Но и это не спасло – полезные изменения выпадали слишком редко, остальное лишь ломало уже созданное. Жизнь упрямо возвращалась к устойчивому состоянию. Даже хаос оказался предсказуем.

На Жизнетворца было больно смотреть. Он бился головой о ту самую стену с нацарапанной алмазом надписью Луксиэля: «ЖОПА». Так оно и было. Полная.

На этот раз мы собрались в кружок и пригласили Сатанеля. Я изложил научную точку зрения на произошедшее. Вирусов было много, но всё же конечное количество, конструировались они вручную, и, как бы они ни адаптировали ДНК, для любой среды жизнеформа всегда приходила к единственному локальному оптимуму. После чего чихать хотела на вирусы. Лучше не будет. Вводить унылую случайность – тоже тупик, кадров не хватит, замучаешься ждать.

Все молча уставились на Сатанеля, которому наше внимание явно нравилось. Он полез в карман фиолетового балахона, достал оттуда божественную игровую кость о шести гранях и… добавил седьмую. Крохотную, видную только в свёрнутом девятом измерении, и вручил её Флориэлю. Тот бросил кость пару миллионов раз и хмыкнул. Сатанель, конечно, был божественным жуликом, но в одном из ангаров кто-то впервые вдохнул воздух, а в другом впервые посмотрел вытаращенным на лбу глазом. И понеслось…

События ускорились. В аквариумах заклубились экосистемы – каждая на своих константах, со своим климатом, кислотностью и тараканами. Я со своими ипсами носился между ними, что-то подруливал, подкручивал, состыковывал (уж очень капризными были все эти биосопли), но точно подстроить не успевал, и всё держалось на божественной слюне.

Тем временем Оректон с Флориэлем под творческим надзором Луксиэля обустраивали Эдем реальностью. Деревья – из одного аквариума, птички – из другого, рыбки – из третьего.

Настлали газон. Мультяшный макет на глазах обрастал реальностью. По просьбе Флориэля Адама пока не трогали. Человек бродил по стройке с блаженной улыбкой на лице. Молчаливый Сатанель тоже взирал на наши усилия, хитровато улыбался, но не помогал.

На исходе кадров мы всей командой собирались у Флориэля и зачарованно наблюдали сквозь мезастекло ангаров за миллионами экосистем. Все наши с Господом потуги со вселенными казались мне жалкими поделками перед этим взрывом Жизни. В одном аквариуме пульсировали хищные облака, в другом летали пернатые слизни с глазами на крыльях, в третьем грибоподобные деревья ходили по берегу и пели, переговариваясь запахами. Где-то динозавры жили под водой и разводили огороды из водорослей, где-то шестиногие существа вырастали обратно в яйца, чтобы не стареть, где-то из песка рождались скорлупчатые киты, а один мир был населён разумными мхами, которые воевали с летающими камнями за контроль над погодой. И все пожирали друг друга.

Потом кубик Сатанеля упал седьмой гранью вверх, и все стали совокупляться, мы сначала даже не поняли и приняли странные акты за новые приёмы смертельной борьбы.

В одних мирах появилось два пола, в других – шесть, в-третьих смена происходила по фазе Луны. Начались брачные танцы, ухаживания, демонстрации, ароматы, песни, драки, подарки, ложь, яркие задницы и внезапные самоубийства ради любви. Одни существа вспухали, другие сдувались, третьи надували шею, пели вибрациями или переливались гелем. И все миры заполнились разноцветной спермой – её впрыскивали, распыляли, держали за щекой, пускали по течению и по ветру… Некоторым надо было размножаться, а некоторым просто нравилось.

– Секс, – мечтательно произнёс Луксиэль.

Мы не стали вдаваться в расспросы, но смотреть стало не скучно. Я даже подумал, что пора будить Господа, но воздержался.

Модель для сборки

Наконец Эдем был почти готов. Ручейки текли, тучки плыли, свет лился, деревья шумели, птички чирикали, зверушки сновали, травка шелестела. Всё было материальным, хотя мне пришлось влить много божественной слюны для стабилизации материального оазиса в мультивселенной. С константами ещё надо было работать и работать, но цветочки пахли одуряюще.

Дошли руки и до Адама. Без него Эдем был лишь местом для божественных пикников. Про душу мы рассказали Сатанелю, и прежде невозмутимый архангел тоже обалдел: не всё ему Господь поведал. Мультик по-прежнему шлялся по Эдему и душевно улыбался, пора было наполнять его жизнью. И тут мнения разделились.

Оректон, как и следовало ожидать, выступил с проектом синтетического Адама. Он предложил взять лучшие элементы из разных ангаров: дыхательную систему из мира метановых тритонов, нейросеть от пульсирующих кораллов с памятью, мышцы от многоногих амфибий, способных не спать веками. По его расчётам выходило не просто тело, а сверхорганизм, адаптированный ко всем средам, минимально уязвимый, максимально эффективный.

Флориэль был категорически против. Он стоял за органическую линию, за родословную, за постепенность. Он считал, что тело должно быть не сконструировано, а выращено из одной цельной ветви с минимальными правками. Иначе мы костей не соберём и никогда не исправим все системные баги. Найти подходящую жизнеформу, чуть откорректировать и дать ей вырасти в Адама. Не собирать, а довести до нужной точки. Не улучшать, а дать проявиться.

Оректон возражал, что биологическая эволюция отбирает не лучшее и не оптимальное, а выжившее и наш Адам и так будет полон биобагов.

Луксиэль, разумеется, был за сохранение нарисованного. Его устраивал текущий Адам: душевно-прозрачный, пластично-смешной, с правильными пропорциями и детской улыбкой. Он не видел смысла добавлять кишки туда, где уже есть лицо. Он вообще не любил мясо как концепт. Я привёл весомый научный довод: если делать синта по Оректону, то придётся создавать микрокапсулы пространства с разными мировыми константами для каждого органа. Что в принципе возможно – но тогда к Адаму придётся прикрутить бак с божественной слюной, иначе вся конструкция развалится. Соорудить такого синта в рамках единой Вселенной не получится. И даже мастер тонких касаний Сатанель тут не поможет. Лучше уж естественные уродства, чем от балды. – Ага, Франкенштейн^[70], – как-то тахионно выразился Луксиэль и завизжал от ужаса, представив себе синта.

Оректон поднял зелёные руки в знак согласия, и мы двинулись к биотабору Флориэля проводить искусственный отбор адамов.

Мы собрали всех наших ипсов, инструктировали и расставили возле всех аквариумов. Показали портрет Адама и объявили в розыск. В ангаре под номером 17 мой ипс обнаружил маленьких, по коленку Адама, мохнатых существ, которые прыгали по веткам, ели по ночам и прятались в глубоких норках. А так как за 118 кадров никто ничего лучше не высмотрел, решили на этом и остановиться. Флориэль скептически осмотрел мохнатого красавчика и сказал, что тюнинговать до Адама в принципе можно. Правда, Оректон, как всегда, откопал какого-то шестиногого паука и снова начал продвигать его в качестве кандидата на Адама. Тут все стали бить его виртуальными сковородками. Ипса я наградил дополнительной парой крылышек и назначил средним научным сотрудником. Флориэль даровал ему четыре кадра полного этанолового метаболизма, а Луксиэль подбросил пару запойных глюков для кайфа.

В ангарах водились какие-то мерзкие твари размером со скалу, которые бегали за нашими мохнатиками и глотали их целиком. Луксиэль презрительно обозвал их динозаврами. Тогда Оректон среди бела дня открыл крышку ангара, размахнулся и обрушил внутрь глыбу массой в пару триллионов виртуальных тонн. Мы даже ахнуть не успели. Флориэль тут же набросился на него с кулаками и криками, что он мог убить и мохнатиков. Но не убил – мохнатики подвымерли, но пересидели в норах. Динозавры вымерли подчистую. Оректон предлагал заодно использовать специальные шестиногие танки для зачистки прочих саблезубых, но его дружно послали по многомерному вектору. Хватило и астероида.

Флориэль взял пару мохнатиков в руки, отложил самку, взял свой крисп-скальпель^[71] и для начала аккуратно отрезал генетический хвост. А потом начал ваять: шерсть, череп, зубы, размер мозга – прибавлял, убавлял, подкручивал извилины. Экспертом по внешности выступал Луксиэль, по интеллекту – я. При каждой попытке особь выпускали в ангар и наблюдали, как закрепляются генетические признаки в потомстве. Правда, похотливые экземпляры из разных веток безбожно совокуплялись и портили геном. Внешность Флориэль с Луксиэлем подобрали довольно быстро.

Неожиданно предметом затяжной дискуссии стал мужской половой орган – бакулюм^[72], в терминологии Луксиэля. Оректон настаивал оставить его костяным: инженерная надёжность, минимум отказов. Луксиэль морщился: это же костыль, а не орган! Нужна гибкость, обратная связь и воля к эрекции. Оректон даже требовал вызвать Господа как арбитра, но привлекать Единого к спору о членах благоразумно не стали. Гидравлика победила: выразительность, адаптивность и голая художественная правда преодолели циничный примитивизм. Сатанель поддержал Луксиэля. Я воздержался – из-за недостаточности научных данных. Бакулюм изъяли из генома.

Сложнее было с поведением. Одни особи выходили слишком мягкими и уступчивыми, другие – яростными, но тупыми, третьи начинали ржать в самых неподходящих ситуациях. Чувство юмора вообще не удавалось локализовать в геноме. Мы перекручивали ДНК туда-сюда, но так и не поняли, какие гены отвечают за поведение, да и за интеллект, если честно. Пытались промоделировать на инофтроне, и ничего не получилось. Положились на естественный отбор. В итоге выбрали одного – достаточно доброго, не особо глупого, с прямым позвоночником и любопытным взглядом. Его и взяли за основу для пересадки в Адама. Остальное решено было отложить. Пусть потомки разбираются. Самок пока решили вообще не трогать – накрасятся как-нибудь. Только глазки чуть подкрутили. Для выразительности.

Оректон, как всегда, начал нудеть:

– Я же говорил: эволюция – дура!

И ведь он был прав. У человека всё было сляпано на ленивую эволюционную руку. Аппендикс болел и лопался. Стопа была устроена на костях птеродактиля, как будто кто-то просто сэкономил. Позвоночник – как башня из кубиков, которую забыли закрепить. Гортань и глотала, и дышала, ещё бы испражнялась, совсем бы праздник был! Захлебнуться легко, задохнуться – тоже пожалуйста. Зрительный нерв воткнули задом наперёд. Таз узкий, как червоточина. В ухе почти квантовая запутанность. Волосы растут то там, то сям, ни согреться, ни спрятаться. Только срам прикрыть. И прочая фигня.

Инженерная сущность Оректона просто вопила от этой нелепицы, он тут же предложил всё исправить, как положено, металлоскрепами: начать с позвоночника, укрепить таз, перевернуть зрительный нерв, пересобрать гортань и поместить дыхательный ввод на затылок. Но, как обычно, был послан. Флориэль, не поднимая глаз, напомнил Оректону его же принцип:

– Не трогай то, что работает.

Возмущённый Луксиэль показывал Оректону чертёж исходного Адама, Сатанель лишь хитро щурился. Я снял инфокопию прото-Адама, и мы пошли в Эдем. Все вместе.