Проблема слюны была общей головной болью. Луксиэль как-то странно выразился, что Господь перестал печатать доллары. Мы не поняли, но у парня нередко случались тахионные ретроглюки, так что мы махнули рукой. На совещание явился даже Сатанель. Я представил свои расчёты, согласно которым содержать глобальную небесную сферу со светилами и огоньками получалось баснословно дорого – выделяемой слюны не хватало, – и предложил изменить модель: локализовать наблюдаемые объекты, отказаться от полноты Вселенной и оставить лишь видимость для народов.

По представленному нами с Оректоном плану мы надували светило дешёвым водородом, запускали там термоядерную реакцию, оттаскивали горящий шар подальше от Земли, чтобы не сгорела. Луксиэль называл новый шар Солнцем, как и раньше, но требовал запустить его вокруг Земли, как прежде. Мы с Оректоном на пальцах объяснили ему, что это не мультик и что запуск тяжёлого Солнца вокруг лёгкой Земли потребует просто огромного плевка Господня – утонем все. Луксиэль со вздохом согласился. Флориэль с Эленоном тщательно проверили, чтобы и не замёрзли, и не сгорели опекаемые твари – люди, рыбы и деревья.

Как всегда, в суете произошла нестыковочка. Пока Оректон надувал, отодвигал и зажигал Солнце, прежний слюнявый шар выключили. Земля погрузилась во тьму кромешную. Вопли народные дошли даже до божественного уха. Последовал пинок животворящий, Солнце включили. Но через короткое время на стороне Земли, обращённой к светилу, всё начало поджариваться, а на теневой – замерзать. Народы опять возопили (те, что выжили). Оректон хлопнул себя по матрице и раскрутил шарик. Все вздохнули с облегчением. Вопли прекратились.

Внезапно Земля медленно наклонила ось – сама, без нашей помощи. Это произошло уже во второй раз и не укладывалось в наших матрицах. Сатанель загадочно улыбался. Огоньки небесные задвинули подальше, чтобы с Земли казались неподвижными и оставили мультяшками. Луксиэль долго раскладывал блестяшки по небосводу в какие-то новые фигуры.

Поспорили насчёт ночного светильника, который Луксиэль называл Луной. Оректон и я хотели вовсе его погасить и забыть в целях экономии, но все остальные, включая Сатанеля, воспротивились намертво. Луксиэль приводил какие-то эстетические аргументы: «Им нужна смена фаз. Нужно, чтобы что-то в небе исчезало и возвращалось. Без Луны ночь будет пустой, и у них не будет месяца. Да и привыкли они». Флориэль поддержал: без лунного ритма собьются биологические циклы, начнётся хаос в росте и размножении – и про менструации сказал. Эленон добавил, что с психологической точки зрения Луна – опора. Свет в ночи. Зеркало времени. Я подумал, что перебьются, а Сатанель сказал, что будет темно. Последний аргумент, пожалуй, был единственным здравым. У нас не демократия, конечно, но и ходить к Господу по пустякам мы не стали – набили фонарь массой из печки и закрутили вокруг Земли. Саму Луну раскрутить забыли. Как обычно, забыли про людей, и, пока меняли светило, в человеческом небе Луны не было. Эленон ещё долго отслеживал в мифах и легендах и тьму кромешную, и Луну, которую глотали все кому не лень. Сатанель только подправил плоскость орбиты и чуть отодвинул шарик Луны. Зачем-то.

Вавилон

Урук-зи жил в левом крыле дворца, в зале с террасой, обращённой к звёздам. На террасе стоял изящный медный суммарий света – поворотная планка с прорезями и вставками из меди. Звездочёт смотрел через суммарий на Луну, а через закопчённое стекло – на Солнце. Иногда он совмещал медные кольца Луны и Солнца, механизм ударял молоточком в крохотный гонг, и наступало полнолуние. Голос неба. Он подолгу смотрел на маленькие неподвижные искры в небе, вернее, они двигались, но все сразу и уползали за горизонт каждую ночь. Он смотрел на них до мушек в глазах и видел птиц, львов и буйволов, ему очень хотелось понять, что это, но небо молчало и лишь мигало далёкими огоньками.

Он пользовался счётом в шестидесятых долях. Всё вокруг – время, круги, дни – укладывалось в эту меру. Шестидесятидневные месяцы, деления углов, дыхания времени. Этот великий дар бога Шамаша^[87]. Урук-зи наносил расчёты на глиняные таблички и относил их главному жрецу, особенно в дни важных сражений или сбора урожая.

Когда-то, ещё юным жрецом, он был в свите главного служителя звёзд. Напротив стояло и сияло бронзой неисчислимое войско египтян. Страх скользил по рядам вавилонян. Матёрые, пожилые полководцы нервно комкали уздечки. И тогда юный жрец выступил вперёд, пал на колени и сказал:

– Солнце станет тьмой. Это будет знамением нашей победы. Повелитель, позволь указать час.

Почти столь же юный Набу-кудурри-усур^[88], в блистающем золотом доспехе, кивнул, то ли от неожиданности, то ли от безысходности.

Урук-зи воткнул шест в песок и начертил рядом линию. Он сказал:

– Когда тень шеста совпадёт с этой чертой – солнце умрёт.

И юный царь поверил. Затрубили рога. Набу-кудурри-усур, он же Навуходоносор, на белом жеребце выехал вперёд, выпрямился и воскликнул, что великая Иштар^[89] сейчас закроет Солнце, нагонит божественный страх на египтян и победа будет за нами. Воины закричали:

– Набу урру!

Солнце действительно померкло. Смятение прокатилось по рядам врага, и доблестные вавилоняне побили их. Так Урукзи стал любимым придворным звездочётом, поселился в левом крыле дворца и с тех пор в ус не дул. Ходил в серебристом халате с вышитыми фазами Луны, ел финики с мёдом, пил вино из ониксовой чаши, спал на ложе с резьбой в виде скорпионов.

Так прошло много лет. Звездочёт и царь постарели. Теперь, лёжа на парчовых подушках, он по-прежнему наблюдал за небом, где звёзды ползли в темноте, и раскладывал их путь по шестидесятидольной решётке в поисках порядка, но ничего нового не происходило. Поясница болела нестерпимо, и по настоянию царских лекарей он начал принимать отвар из сушёных мухоморов, смешанный с каплей масла чёрного тмина и порошком корня лотоса, по привычке запивая зелье вином.

Как-то после приёма зелья и кувшина вина он увидел в небе новые огни, они чертили неведомые линии между неподвижных звёзд, чарующие танцы маленьких огоньков… Потом боль возвращалась, а огоньки исчезали. И однажды ночью к нему явился Мушхушшу^[90], священный дракон в золотых и зелёных кольцах, и заговорил без слов, но звездочёт его понял. И сказал дракон, что если поймёт Урук-зи танец маленьких огоньков, если познает их пути в небе, то станет бессмертен, и Властелин его станет бессмертен. Жить звездочёту хотелось, но ещё больше ему хотелось познать тайну огоньков, которые появились, чтобы украсить его старость.

Каждую ночь Урук-зи пил зелье с вином и следил за небом, потом делал записи бронзовым стилом на доске с воском, а потом стирал и писал снова. Огоньки двигались лихорадочно, почти бессмысленно, и не мог уловить их танец звездочёт. Дни его близились к концу, и тогда собрал старик таблички с клинописью и пошёл к Набу-кудурри-усуру.

Властелин Полумира лежал, обложенный подушками и дымящимися чашами. Резкий запах горького ладана и больного человеческого тела проникал через нос прямо в голову; дым резал глаза. Тело Властелина дрожало мелкой дрожью, как пожелтевший лист на ветру. Бальзамы не помогали, снадобья уже не веселили. Он смотрел в пустоту, когда в зал, шатаясь, вошёл Урук-зи в халате с расплывшимися лунными фазами. За ним несли связку табличек, ещё пахнущих сырой глиной. Набу-кудурри-усур приподнял бровь.

– Это снова пророчество, старый колдун? Мы опять победим? – вяло улыбнулся больной царь.

– Это танец огоньков, – прохрипел Урук-зи. – Я видел, как они пляшут меж неподвижных звёзд. Они приходят и уходят. Их можно описать. Не все, но многие. Я сделал знаки. – Он протянул табличку. На ней были обозначены наклонные линии, метки, имена, числа. Шестьдесят долей круга, отмеченные дрожащей рукой.

– И зачем? Ты тронулся умом, старый стручок, – проговорил царь раздражённо.

– Они не предвещают. Они… существуют. Сама их мера – путь к бессмертию. Тебе, мой Повелитель, и мне предписано быть частью их круга. Если познаем, то будем жить вечно.

Повелитель снова поверил. А что ему оставалось? По его воле в Вавилоне и его окрестностях начали строить шестьдесят зиккуратов^[91]. Строили день и ночь, тысячи рабов умирали под плетьми, так как время царя заканчивалось. К осени, когда небо стало чистым и прохладным, зиккураты были готовы. На вершинах установили суммарии света новой конструкции. На каждый зиккурат назначили по шесть жрецов и двенадцать стражников.

Помолодевший Урук-зи носился между башнями на колеснице, запряжённой двумя белыми ослами, он забыл про больную поясницу: кричал, обвинял, обещал, грозил, уговаривал. Царь тоже не умер, он встал с подушек, уселся на трон и каждый вечер слушал доклад звездочёта. Наконец в начале года, в месяце ташриту^[92], жрецы взошли на башни и воззрились на небо. Долго ворочали они свои суммарии света – поворачивали планки, совмещали прорези, скребли стилом по воску и пальцами по затылкам, но ничего нового не видели. Никаких танцующих огоньков. Звёзды, как всегда, ползли молча и вместе. Так продолжалось из ночи в ночь. А Урук-зи ведь видел! Он показывал таблички, рисовал, объяснял, кричал, шатаясь от вина и боли. Но ни один жрец ни на одном зиккурате не мог подтвердить его видения. Повелитель начинал хмуриться. Тогда уставший и почти обезумевший Урук-зи в припадке ярости приказал стражникам сбросить с башни тучного прыщавого жреца, который особенно громко сомневался, и дела вдруг пошли на лад. После того как тело толстяка смачно шлёпнулось у подножия зиккурата, остальные жрецы познали истину и резко прозрели. Уже к утру все пятеро возбуждённо докладывали, что видели всё, как велено. Ещё через два дня и четыре полёта с башен почти на всех зиккуратах в ночи уверенно наблюдали пляшущие огоньки. Проблема была лишь в том, что все видели по-разному. Общая картина познания не складывалась. Очные ставки не помогали. Даже продеванием калёного железа в естественные отверстия добиться синхронизации показаний не удавалось. Тогда Урук-зи стал просвещать неразумных. Он целыми днями рисовал им линии огоньков, принимал зачёты, а после заката лично проводил лабораторные работы с ночными полётами нерадивых.

К концу месяца ташриту на всех шестидесяти зиккуратах все выжившие жрецы видели один и тот же дивный танец небесных огоньков. Единственно верная теория победила окончательно. Счастливый Повелитель после доклада звездочёта тихо вздохнул и спокойно умер.

Новый Повелитель отодвинул Урук-зи от престола, но зиккураты и фанатичных жрецов новой касты Небесных Огней трогать не осмелился и включил их в бюджет. Старец Урук-зи ещё долго жил в своей келье и приносил по привычке главному жрецу какие-то записи – сначала в системе шестьдесят, потом в сорок, а потом и в системе десять. Наконец он стал приписывать к цифрам кружок. Главный жрец, и сам древний старец, переживший царя и помнивший юного Урук-зи, лишь печально покачал головой. Юродивый звездочёт умер на следующий день со счастливой улыбкой на лице. Он познал Небо…

Провожали его в последний путь многочисленные жрецы касты Небесных Огней. Вскоре после смерти Урук-зи бродячие жрецы касты Небесных Огней, худые, молчаливые, с коробочками для воска и бронзовыми стилями, отправились в долгие странствия. Они появлялись у ворот храмов, на рынках, в пристанищах купцов и шептали о «танце огоньков». И в Египте, и в землях Элама^[93], и даже среди пастухов пустынь люди выходили ночью, смотрели вверх, замирали, вглядывались в небо и видели. Люди очень хотели видеть блуждающие звёзды. Им было просто необходимо, чтобы в небе блуждала хотя бы одна звезда…