Ноль

Липкая жара висела над деревней, как проклятие. Жирные зелёные мухи почти безнаказанно бродили по потным бородатым лицам стражников. Парашвадха в белой чалме сидел в тени дырявого навеса и бронзовым стилусом царапал на пальмовом листе значки о податях. Толстая женщина в пыльном сари обмахивала его другим пальмовым листом. Под зависшим в небе светилом сидели в позах лотоса иссушённые до костей и черноты крестьяне – недвижные, как истуканы. Они ждали своей очереди. Двоих уже избили палками, и они стонали под деревом в окровавленных лохмотьях. Следующим двоим стражник соскоблил волосы тупым кинжалом, и те ушли, воя, с окровавленными лысыми черепами. Пятый стоял перед Парашвадхой – тощий, как засохший шест, с растрескавшимися губами – и молчал. На усталый вопрос сборщика он только согнул кольцом заскорузлые пальцы с грязными ногтями.

«Опять ничего, – с тоской подумал Парашвадха. – Пятый крестьянин, пятое кольцо. Сговорились они, что ли? А мне что, радже тоже кольца из пальцев показывать?»

Он, конечно, понимал: неурожай, нет риса, и самим бы этим скелетам дожить до сбора урожая. Но раджа – человек жестокий. Все дворы они уже осмотрели – добычу на одном осле можно увезти. Чиновник посмотрел на скорбную очередь, вздохнул, пересчитал плательщиков, вцарапал всех на лист и против каждого нацарапал кружок – ничего. Пусть Шива^[85] и раджа разбираются. Пусто. Полный кружок.

Они вернулись в город только утром. Раджа уже не спал, но возлежал под балдахином на шёлковом ложе и попивал вино с имбирём. По его знаку стражники впустили писца из казначейства, ещё молодого и смазливого парня, с пучком пальмовых листьев, стянутых шнурком, и бронзовым стилусом за ухом.

– А, это ты, Парашвадха… Ну? – лениво бросил раджа.

Тот поклонился с почтением, но вдруг, сам не зная зачем, вытянул руку и скрутил пальцы в кольцо. Какое-то время было тихо. – Что это ты мне тут кукиш показываешь, несчастный?! – взвизгнул раджа и рывком приподнялся.

Раб с опахалом замер с разинутым ртом.

– Пусто, Владыка, – хрипло проговорил Парашвадха. – У них нет ничего. Неурожай…

Плетью его били прямо в покоях, на полу и лениво. Два раза промахнулись, один раз зацепили ухо. Парашвадха не кричал, и не из гордости, а потому что было бесполезно. Раджа зевнул, отвернулся и велел подать ещё вина с имбирём. Парашвадху выбросили во двор. Раджа засобирался на охоту. Засуетились слуги: наряжали коней, тащили луки, копья и сабли, слонов водили кругами, разминая им ноги. Сборщик, сидя на корточках, потирал побитую задницу и думал, что легко отделался. Если бы не охота, то могли бы и запороть. На кого именно собрался охотиться раджа, было неведомо, но все точно знали: не будет его во дворце дней семь, не меньше.

Какая-то лёгкая и бесшабашная весёлость охватила Парашвадху. Он подхватил свою чалму и побежал в глубь сада, к пруду с фонтаном. Все дворовые были заняты сборами. Молодой человек разделся и, постанывая от боли, голышом залез в пруд, долго и с удовольствием плескался в тёплой воде, почистил одежду, оделся и залёг в кустах. Он сорвал пару листьев туласи^[86], пожевал их до мягкости, приложил тёплую зелёную кашицу к кровоточащему уху и стал ждать.

Ночь упала сразу. Было светло, а стало темно. В окнах гарема загорелись тусклые огоньки. Ночное светило ещё не набрало силу. Когда слуги прошли по саду с факелами, он нырнул в тень виноградной арки, обогнул дворец, прокрался под колоннами и залёг у окна. Он помнил, как прекрасная женщина в полупрозрачной накидке сидела там же, положив оливковый локоть на подоконник, и смотрела куда-то поверх пальм. Тогда, днём, он нёс очередной связанный пучок пальмовых листьев и вдруг почувствовал, что кто-то смотрит. Он поднял глаза, а она улыбнулась – не всем лицом, только глазами. Он даже споткнулся. И пропал… Часто приходила она в его сны: с чёрными кудрями вокруг точёного смуглого лица, с тонкими сросшимися бровями над огромными, тёмными и насмешливыми глазами. Он обнимал её, а она вырывалась и смеялась. Он вспомнил жирного раджу на шёлковом ложе, ощутил боль от ран на спине и заскрипел зубами.

Таравати сидела на подушке у окна и лениво перебирала изумрудные чётки, чтобы не сойти с ума от скуки. Она была одета в лёгкую выцветшую накидку из тонкого шёлка, которую носили внутри гарема, без драгоценностей, почти по-домашнему. Распущенные волосы лежали на полуобнажённых плечах, на щиколотке поблёскивала старая цепочка с двумя крохотными колокольцами. Евнухи не предупреждали о желании господина увидеть её сегодня ночью, и можно было не наряжаться и не причёсываться. Впрочем, уже давно господин не звал Таравати, а женщины шептались, что господин никого давно не звал и о сильной усталости властелина. А год назад любовный зов и вовсе иссяк.

Парашвада приложил ладонь к тёплому камню стены и решился. Страшно не было. Было спокойно. Он поднялся, потянулся к решётке, открыл окно и влез в комнату. Женщина испуганно вскрикнула и уронила чётки. Мужчина вскинул руки с открытыми ладонями и прошептал низким бархатистым голосом:

– Не надо, не кричи, прошу… Я не обижу тебя.

Таравати кричать передумала, когда в свете лампы разглядела стройного высокого мужчину с горящими глазами. Она вспомнила, что не раз видела его из окна, когда он шёл по саду к радже с пальмовыми листками на поясе. А потом они разговаривали ни о чём, пили пряное вино, смеялись и сами не заметили, как оказались на ложе. Евнухам было запрещено входить в комнаты женщин ночью, и Таравати ничего не опасалась.

Потом они лежали обнявшись и снова болтали. Женщина ласково гладила красный рубец на спине Парашвады, а тот поведал ей грустную историю с податями. В конце он сложил пальцы кольцом и сказал:

– Пустота. Ничего.

И вдруг Таравати звонко рассмеялась. Парашвада даже ладонью прикрыл ей рот – не хватало ещё евнухов привлечь. Но женщину разбирал неудержимый смех. Когда она немного успокоилась, сама сложила пальцы колечком и прыснула:

– У раджи в шароварах – пустота! – и снова зашлась сдавленным смехом.

Под утро Парашвада поцеловал спящую красавицу, слез по решётке вниз и бесшумно пробрался вон из сада. Ему было хорошо. Стражники спали, рогатого господина не было во дворце.

Днём уже все женщины гарема хихикали, шептались и скручивали пальчики в колечки. К вечеру пальчики складывали уже служанки, а ночью в своих комнатах евнухи тоже делали колечки и тихо, злорадно посмеивались. Наутро уже весь рынок гудел пересудами и жестами. Мода на распальцовку охватила город, и многие рогоносные мужья буквально спиной ощущали женские пальчики, замкнутые в насмешливое колечко.

В каменной башне над городом жил мудрец по имени Джайниваса. Он не был отшельником, не был жрецом, и даже старцем его нельзя было назвать. Он просто думал, по большей части молча, и глядел на мир сверху. Иногда вдыхал дым трав и впадал в нирвану, тогда перед ним открывалась гармония чисел и сфер. Башня у него была невысокой, но с приятным видом и тенистой галереей, где в полдень пахло сушёными травами, а по утрам птицы вели учёные споры. Иногда к нему приходила девушка по имени Анаюта. Не жена, не наложница, не служанка. Просто девушка, которая умела смеяться в нужный момент. Такие изредка встречаются в жизни мудрецов и художников. Она приносила лепёшки и виноград.

В тот вечер она появилась босиком, в белом платье, с длинной серёжкой в одном ухе. Пока он сидел на циновке и разбирал узлы в тексте, она жевала виноградину и смотрела на него.

– Ты всё время думаешь, – сказала она. – А вдруг у тебя там стручок уже отсох?

Он не понял. Девушка медленно спустила лёгкое платье на пол, по-кошачьи подошла, склонилась, оттянула пальцем пояс штанов, заглянула и тут же прыснула со смеху:

– Нет, всё на месте. Готов. А я уж думала… – и тут сложила пальцы в кольцо. – Вот так!

Девушка упала на циновку, смеясь, уткнулась в подушку, и виноградинки покатились по полу. Джайниваса опять ничего не понял. Когда Анаюта отсмеялась, она рассказала ему последние сплетни про раджу, пустоту в шароварах и кольцо из пальцев. А когда девушка наконец ушла после долгой возни на циновках, мудрец раскурил травку, сложил пальцы колечком и прошептал:

– Пустота. Ничего…

Он записал на пальмовом листе число, потом отнял от него такое же, нарисовал рядом колечко из пальцев и счастливо рассмеялся. Через много лет осталось только кольцо. Так из женских сплетен родился ноль.

Офис. Солнце и Земля

Эленон получил прямой доступ к Господу. Он собирал информацию у своих многочисленных ипсов, забирался к людям в голову ночью через технологические каналы, иногда сталкивался там с Сатанелем, и люди просыпались в липких кошмарах. Архангел монтировал ролики и возносился к Господу. Смех Господень мы слышали и внизу. Главному явно было нескучно. Ни у кого из нас не было контура зависти, но мы слегка завидовали. Вот как так получилось, что я натворил Всеблагому мириады миров и не вызвал никакого интереса, а тут наделали людишек, и Господь в полном восторге? Где исконная справедливость? Но были у нас и дела. Оректон напрямую подключил свою печку длинным шлангом из сжатой квазиматерии прямо к Земле и стал шприцевать её коктейлем из разнообразных элементов, сваренных в его печи. Не жалел даже атомов с громоздкими ядрами, которые норовили развалиться прямо в шланге. Земля наполнялась реальной массой, правда, беспорядочно.

Планета трещала, топорщилась горами, наверх прорывались потоки расплавленной лавы, суша расползалась в стороны, образуя огромные впадины и разломы. Земля то подмерзала, то разогревалась. Трясло изрядно. Народы голодали, кочевали, вымирали и воевали. Эленон выражал неофициальные протесты в форме архангельской брани и официальные – в виде докладных Господу. А когда где-то утопили какую-то Атлантиду, так и вовсе впал в истерику, пообещал оторвать Оректону исходную квантовую сущность и немедленно нажаловался наверх. Сверху пришло указание: снизить интенсивность работ до некритического уровня, а заодно сократить расход божественной слюны. Лимиты урезали в десять раз. Как это было связано с жалобами Эленона – мы не поняли, но оскудела слюна Господня. Эленон ехидно проявлялся.

С одной стороны, затраты слюны на поддержание свёрнутого пространственного кукиша заметно уменьшились – всё-таки псевдообъект стал приобретать массу. Но с другой – начинка тоже требовала ухода: удержание нестабильных элементов при плавающих постоянных обходилось недёшево. В целом баланс был положительным и слюну мы сэкономили. Земля перестала быть муляжным объектом. Трещины и провалы заполнили солёной водой, и Флориэль запустил туда нереализованные плоды своих генетических экспериментов.