Земля. Деревня Ветра

Собрали новый урожай, славно погуляли на празднике Большой Еды. Шкуры на земле ломились от лепёшек, рыбы, мяса, и перебродивший мёд не задерживался в тяжёлых деревянных чашах, шедших по кругу. А когда отгуляли, отплясали и отсмеялись – Торг собрал охотников, и рано утром они ушли в горы. Светало. Солнце теперь вставало с другой стороны, из-за гор.

Йан больше не мог охотиться – нога срослась, но укоротилась. Вместо него взяли юного Крона и ещё двух парней. У входа в ущелье исчез ручей и осталось только сухое русло. Пили из бурдюков. К полудню добрались до Плато Медленных Быков, но громадин на плато не оказалось. Не было и зелёной стены впереди, не было и пропасти. Вместо неё открылся пологий спуск в долину, и ручей стекал в неё из знакомого родника.

Долина распахнулась и вширь, и вдаль и, покуда глаз глядит, была наполнена лугами, лесами и реками. По лугам бродили стада диковинных животных: рогатых, полосатых, лохматых, длинношеих и даже огромных, с носами как бревно, похожих на тех, что Торг видел в Зелёном тумане. Стаи птиц проносились над долиной.

Люди стояли и смотрели на свою Землю.

3
Числа

Опять женщины

Старшие мужчины из племени Дерева и люди Камня обменялись у Скрижалей^[81], как всегда, – без счёта, но с обниманием, без меры, но с уважением. Обмен – дело мужское. Может и до драки дойти. Мужчины Камня принесли меха с солью и вяленую рыбу, люди Дерева – кувшины с мёдом, шкуры и редкий корень душегубца. Долго раскидывали пальцы, притоптывали, стучали кулаками в грудь и даже кричали. Но обмен закончили и свалили добычу в две разные кучи. Всё прошло без выбитых зубов, и посему мужчины обоих племён собрались в круг, воскурили травку радости, зажевали кору лёгкой истины и спели, раскачиваясь, старинную обменную песню. Потом постучали друг друга по спинам, гукнули и потащили добычу по хижинам. А там грянул гром…

Жена Кера племени Дерева, женщина с волосами цвета обожжённого угля, по имени Элна, посмотрела на меха с солью и рыбин и нахмурилась. Потом взвизгнула, сбежались и другие женщины, посмотрели и начали причитать, заламывая руки. Кера и остальных мужчин обзывали сынами подкаменной жабы, слизкими корнями и жёлтыми древесными червяками.

– Надули вас, огрызков, провели как детёнышей коровы, всего лишили, нажитого непосильным трудом. И как наши дети теперь выживут?! – выла Элна, и женщины подвывали хором.

По другую сторону Скрижалей Овель, женщина Сура из племени Камня, с волосами цвета тумана, подозрительно обнюхала пахнущие мочой шкуры, осмотрела кувшины с мёдом. Она потрогала каждый из них рукой, облизала пальцы и возопила на Сура приблизительно так же, как Элна на Кера. Женщины на всех языках ругаются одинаково. Смысл был в том, что глупые обломки серого камня были гнусно обмануты подлыми пеньками.

Женщины обоих племён, не сговариваясь, вышли на шум и начали кричать друг на друга: «Ваши обманули!» – «Ваши подменили!» – «Это вы жадные!» – «Это вы тупые!» – а потом и вовсе сошлись в рукопашную. Летели обрывки волос, шкур, ногти чертили кровавые следы на лицах, визг распугал птиц и тушканчиков на два взора вокруг. Размягчённые травками и корками мужчины не сразу сообразили, что делать, но, когда сообразили, бросились разнимать извивающихся и брызгающих слюной самок. В какой-то миг показалось, что и они вступят в схватку, но сказалась травяная лень, и до смертоубийства не дошло.

Ещё долго из шалашей слышались крики жалобы, всхлипывания, а потом все затихли. Наступила ночь, уставшая, тёплая, пахнущая дымом и стыдом. И этой ночью в сон каждой из женщин пришёл он – не один, но как будто один. У Элны он был стариком с выжженным лицом, а у Овель – черноволосым мальчиком с глазами как бездна. Они не говорили словами. Они показывали: вытягивали палочки и камешки, складывали по два, по три. На чёрной стене один рисовал светом кружочки и завитушки, а другой рисовал клинышки.

Один, два, три. Потом пришельцы шептали: мера, счёт, справедливость начинается до обмена. Утром женщины встретились у Скрижалей – без мужчин. Самцы дрыхли. Блондинка и брюнетка сели напротив друг друга.

Овель бросила на землю камешки и нацарапала что-то рядом клинышками, Элна бросила палочки и тоже нацарапала что-то на земле завитушками. Расцарапанные лица опять нахмурились, глаза загорелись злым огнём. Казалось, женщины снова вцепятся друг другу в волосы. Но они ещё раз посмотрели на камушки, палочки и надписи. Элна убрала две палочки, стёрла и нарисовала новую завитушку. Потом они выложили камешки против палочек и надписали клинышками и завитушками. И не было лишних палочек и камешков. Тут они рассмеялись. Женщины поняли, что и клинышки, и завитушки означают одно и то же. И теперь они могут сосчитать.

Они вытащили из шалашей весь обменный скарб, пересчитали. Камни вернули пару шкур, а Деревья отдали мешочек с солью. Оно того, конечно, стоило. Но у женщин своё представление о справедливости. Восстановив оную, женщины тотчас стали подружками, открыли горшочек мёда, выбрали рыбин пожирнее и стали болтать о последних фасонах бычьих шкур.

Когда помятые, зевающие мужчины вышли из шалашей, в кругу дружно сидели их вчерашние боевые самки, в синяках и царапинах от драки, распивали мёд, ели рыбу и счастливо смеялись. Между ними сновали босоногие дети и обсасывали брошенные рыбьи хвосты и плавники. Мужчины почесали волосатые затылки. Ну кто их поймёт, этих женщин?

Эленон, который рассылал тьмы своих крылатых ипсов по всем племенам и весям, при массовой обработке информации выделил в потоке странный локальный всплеск. Он изолировал его, тщательно изучил деревянно-каменный ролик и задумался. ЧИСЛА. Это были числа. Но женщины… Обе и сразу – как это возможно? Эленон просмотрел ночные логи и усмехнулся. Опять Сатанель.

Он подумал и не стал докладывать Кассавелю. В конце концов, чего хочет женщина – того хочет Бог. Но с Сатанелем перемолвиться всё же стоило. Зачем он выдал женщинам разные системы написания чисел? Проказа очередная или смысл какой-то имелся? Смысл имелся. Сатанель понимал: пора. Люди, несмотря на весь заложенный потенциал, слишком быстро впадают в благостную выживаемость, даже если при этом ужасно страдают. Их всё устраивает, особенно мужчин. Надежда на женщин: только у них есть внесистемная женская логика, только они способны проесть мужчинам вход в мозг числами, скидками, покупками и справедливостью. Это надёжный путь (так знание не пропадёт), но давать числа одной женщине очень опасно: это война. И не факт, что победит вочисливленное племя. Дать числа с одинаковым написанием – тоже риск. Это как две одинаковые шкурки на женщинах на празднике урожая: последствия непредсказуемы, возможна гибель всех носителей чисел вместе с племенами. Решение: дать две формы записи, для блондинок и брюнеток, и у каждой будет твёрдое убеждение, что её числовая шкурка точно лучше. Так числа ушли в жизнь.

Племена собрали пожитки и разошлись в разные стороны от Скрижалей. Навсегда. Племя Камня ушло туда, куда падала самая длинная тень от деревьев, – в землю глины, кирпича и угловатых слов. И пошли от них народы, которые возводили храмы, считали зерно и время, вырезали долги клинышками на глиняных табличках. Племя Дерева пошло в ту сторону, где Солнце рождается из тёплого пара и птиц, где числа прячутся в пряностях и узорах, а древние гиганты с длинными носами когда-то держали на себе землю. И их народы считали звёзды, вычисляли колебания светила от давнего щелчка Оректона и записывали числа дивными завитками, похожими на танец.

Столбики Чжэу Лянь

Канцелярия зерновых подсчётов провинции Жаочжоу утопала в пыли свитков. У входа висел плакат, на котором иероглифы «порядок» были выведены с такой неотвратимостью, будто держали всё это здание. На верхнем этаже господин Тан Сюнь топал в мягких войлочных башмаках и требовал:

– Итог в трёх строчках! Сначала – сбор, потом – раздача, потом – остаток! И быстро – мы уже опаздываем с отчётом! Лянь, а тебя, ленивец, уже ждут розги из молодого бамбука. Побереги задницу!

Этажом ниже Чжэу Лянь ещё ниже склонился за низким столиком, кисточка из заячьего меха замерла над листом бумаги, а на конце её повисла капля туши. Рука дрожала, и Лянь с ужасом думал, что если капля сейчас упадёт на бумагу, каждый лист которой стоил больше, чем его месячное жалованье, то розгами он не отделается. Остальные писари приподняли головы и с интересом наблюдали за каплей. К их разочарованию, капля не упала. Лянь вернул её в чернильницу, вздохнул с облегчением и возблагодарил Небо.

Худенький и маленький, с детским личиком, Лянь числа знал и любил с малолетства. Он гладил пальцами деревянные дощечки с числами в доме отца, который тоже был писарем, и дед его тоже был писарем, и Лянь тоже стал писарем. Числа под его пальцами оживали, будто лица, и он шептал:

– Один – это линия на песке.

– Два – пара башмачков.

– Три – стопка лепёшек.

– Четыре – окошко с занавесками.

– Пять – человек, раскинувший руки и ноги.

– Шесть – домик с крышей и ножками внизу.

– Семь – мотыга трудолюбивого садовника.

– Восемь – лесной шалаш.

– Девять – крючок для рыбалки.

Он складывал их в строчки или в столбики, и получалась история. Тогда он звал сестру и, не глядя на дощечки, рассказывал ей, как жил-был человек, который любил работать в саду, раскинув руки, чтобы обнять все растения. Однажды утром он нашёл у своего домика с ножками целую стопку волшебных лепёшек. «Как удивительно!» – воскликнул садовник и взял свою любимую мотыгу, чтобы пойти работать в огород. После работы он решил поделиться лепёшками. Пару штук он отнёс соседу в лесной шалаш. Вернувшись, садовник посмотрел в окошко с занавесками и увидел, что у него осталось ровно столько лепёшек, сколько створок у окна! Сестра смеялась, хлопала в ладоши, и Лянь чувствовал себя даоши^[82] чисел.

Он вздохнул и понял, что не успеет с отчётом. Сложить все груды чисел ему было не под силу. Тогда он закрыл глаза, как в детстве. Вспомнил дощечки в доме отца, где числа шли в аккуратных вертикальных рядах. Лянь уже не слышал, как сверху топал Тан Сюнь. Свитки лежали кучей, иероглифы плыли у него перед глазами. И он стал брать их и выстраивать в вертикальные ряды. В левый столбец помещал единицы, правее – десятки, ещё правее – сотни, потом и тысячи. Ниже вписывал строчку из следующего свитка. Он складывал цифры в каждом столбце и, если сумма становилась больше девяти, добавлял новую строчку и записывал единичку в столбец левее – перенос.

Он больше ничего не видел и не слышал. Всё быстрее перебирал свитки и рисовал числа в столбик, не отозвался на оклики писцов, и тогда один из них сбегал наверх за господином Тан Сюнем. Тот нехотя спустился вниз и уже раскрыл рот для начальственной брани, но вид невменяемого писца за странным занятием настолько его поразил, что он просто молча смотрел за действом. Как и остальные писцы. Лянь закончил, очнулся, высушил листы веером и протянул их Тан Сюню. На листе красовался стройный итог: сбор, раздача, остаток. Три строки.

Тан Сюнь недаром был императорским чиновником: дуракам место на рисовых полях. Он повернулся к застывшей команде и велел всё пересчитать. Отложили даже главный отчёт. Одиннадцать писарей два дня и пять раз пересчитывали свитки бывшего ленивца. И трижды получили тот же результат, что и на бумаге Ляня.

На рассвете Тан Сюнь соскочил с лежанки, надел парадный халат и отправил гонца к своему начальнику – господину Ли Чжи, главному смотрителю казённых складов провинции. Спустя два часа он уже ехал сам в крытой повозке, запряжённой двумя мулами. В деревянном ларе лежал аккуратно свёрнутый свиток с записями Ляня, а рядом – дощечка с наглядным методом. Он лично повёз это в Кайфэн, столичный город округа, где заседала областная администрация. Ли Чжи, человек строгий, но любознательный, выслушал Тан Сюня и усмехнулся:

– Что ж, если даже ты понял – возможно, и я пойму.

Начальник нахмурился, вчитался и позвал своих помощников. Через три дня он вызвал посланника императора. Через месяц свитки Ляня уже лежали на письменном столе во Дворце Календарей. Император Жэньцзун^[83] из династии Сун любил порядки, цифры и новые методы. Он велел переписать способ Чжэу Ляня в «Книгу Управления Провинциями», и с тех пор многие деревни впервые узнали, что зерно можно считать не только на глаз и не только по совести, – так что теперь украсть не получится.

Тан Сюня за заслуги назначили управляющим всеми домами музыкально-ароматического досуга провинции Жаочжоу, с обязанностью ввести строгий учёт, ежемесячную инвентаризацию, вертикальное суммирование клиентов, горизонтальное выравнивание тарифов и моральный контроль без вмешательства в естественные ритмы наслаждения. И Тан начал считать любовь.

Ляня сделали старшим писарем и выделили особый угол в канцелярии Жаочжоу. Он ел варёный рис с рыбой, завёл жену, животик и двух дочерей. Через два года усовершенствовал суаньпань^[84] – счёты из бамбуковых палочек и бусинок. Считать во всей Поднебесной стали во много раз быстрее, поэтому в канцелярии Жаочжоу теперь работало семнадцать писарей вместо одиннадцати прежних. А новый начальник так же топал и кричал наверху. Иногда вечерами Лянь выстраивал свои любимые столбцы и рассказывал жене и дочерям новые сказки из чисел.