Алекс не ждал, что они нападут так быстро. Только что он стоял над останками бога-Голода, чувствуя, как чужеродная сила растекается по хитину, заполняет пустоты, о которых он даже не подозревал. А теперь земля под ногами взорвалась криками. Земля здесь была не землёй — плотной, упругой субстанцией, похожей на застывшую смолу, и она передавала вибрацию тысяч лап, бегущих со всех сторон.
Их было много. Десятки. Они выходили из теней, из-за колонн, из пустоты между мирами. Стражи — не те, что у ворот, а другие, быстрые, с длинными когтями и глазами, горящими фиолетовым. Их тела были покрыты не хитином, а чем-то вроде чешуи, которая переливалась в тусклом свете. Они не улыбались. У них не было лиц — только щелевидные прорези, из которых вырывался пар, и этот пар пах озоном и горелым металлом.
И среди них — он. Тот самый бог, который первым заметил Алекса. Не Голод — другой. Бледно-серый, дрожащий, почти прозрачный. Бог Страха. Он не нападал — он висел в воздухе, пульсировал, и от каждого его удара сердца стражи становились быстрее, злее, безумнее. Их движения делались рывками, глаза разгорались ярче, и из пастей (или того, что их заменяло) вырывались клубы пара.
«Беги, — сказал Клещер. — Беги, сука. Сейчас не время геройствовать. Их слишком много, ты слишком сыт, и этот бледный урод делает с ними что-то нехорошее. Чувствуешь?»
Алекс чувствовал. Внутри поднималась волна липкого, холодного ужаса. Не его. Чужого. Бог Страха кормил их своим страхом, превращая в топливо для собственных солдат. Это было похоже на то, как Клещер управлял феромонами, только грубее, примитивнее, но оттого не менее эффективно. Каждый удар сердца бога отдавался в груди Алекса тупой, ноющей болью.
Алекс развернулся и побежал.
Не потому, что боялся — он перестал бояться ещё там, на болотах, в другой жизни. Он бежал, потому что знал: сейчас драться — значит умереть. А умирать он не хотел. Не здесь, не так, не от рук этих фиолетовоглазых тварей, которых какой-то полупрозрачный урод накачал своей дрянью.
Ворота остались позади, исчезли за поворотом, поглощённые пульсирующей тьмой. Впереди — лабиринт улиц, мостов, площадей. Город богов оказался не просто красивой картинкой. Он был живым, дышащим, и сейчас он дышал яростью. Стены пульсировали красным, как воспалённая рана, дороги извивались, пытаясь сбить с ног. Воздух стал тяжёлым, влажным, и в нём чувствовался привкус чужого страха — терпкий, кисловатый, как прокисшее вино.
Алекс перепрыгивал через разрывы в мостовой, уворачивался от столбов света, которые выстреливали из-под ног. Один столб прошёл в сантиметре от его головы, оставив на хитине глубокую царапину. Другой ударил в плечо — больно, но не смертельно. Хитин затрещал, но выдержал.
«Налево! — крикнул Клещер. — Узкий проход. Они не пролезут все сразу.»
Алекс свернул. Проход действительно был узким — едва шире его размаха крыльев. Стены из спрессованной тьмы, скользкие, с маслянистыми подтёками, пахли древней плесенью и чем-то сладковатым — то ли мёдом, то ли разложением. Он втиснулся, пропуская над головой первых стражей. Те пронеслись мимо, даже не замедлившись — слишком быстрые, слишком сфокусированные на прямой линии.
«Дальше. Там что-то вроде развалин. Я чую запах старой, мёртвой энергии. Боги туда не суются. Или суются, но не любят. Для нас — самое то. Только побыстрее, пока они не поняли, что потеряли след.»
Алекс выскочил из прохода на небольшую площадь. Здесь было тихо. Слишком тихо. Ни стражей, ни богов, ни даже тех идеальных улыбающихся существ, которые сновали по главным улицам. Только ветер шевелил обломки, и этот ветер был холодным, как дыхание могилы.
В центре площади — воронка. Или кратер. Или то, что от него осталось. Края воронки оплыли, оплавились, как воск от свечи. Из неё торчали обломки колонн, куски мозаики, осколки статуй. И запах. Озон, гарь и что-то сладковато-приторное — как после убийства бога, только гораздо старше, глубже, безнадёжнее. Этот запах въедался в ноздри, оседал на хитине, проникал в самые потаённые щели сознания.
«Храм, — сказал Клещер. — Или то, что от него осталось. Видишь те руны? Это письмена мёртвых богов. Здесь кого-то хоронили. Или что-то праздновали. Или просто забыли. Какая разница. Главное — живой бог сюда не сунется. Мёртвые не любят, когда их тревожат. А живые боятся мёртвых. Даже боги. Особенно боги.»
Алекс спустился в воронку. Обломки колонн образовывали подобие навеса — несколько плит, рухнувших друг на друга, но оставивших пространство под собой. Он забрался под него, прижался спиной к шершавой поверхности, сложил крылья. Личинка на спине пискнула, но затихла, когда он провёл клешнёй по её панцирю.
«Отдышись. Посчитай потери.»
Алекс проверил клешни, ноги, крылья. Хитин в нескольких местах треснул — видимо, когда он уворачивался от световых столбов. Гемолимфа сочилась, но не сильно. Пара царапин на груди, одна глубокая на левой ноге, ещё одна на правом крыле — там, где задел край колонны. Кровь была синеватой, почти чёрной в этом тусклом свете, и пахла железом.
«Жить будешь, — констатировал Клещер. — Но если они найдут нас здесь — не жить. Так что сиди тихо. И не думай. Думать сейчас вредно. От мыслей пахнет страхом. А страх они чуют. Как псы по кровавому следу.»
— Я не боюсь.
«Не ты. Они. Они боятся, что ты их сожрёшь. Поэтому и напали. Поэтому гонятся. Поэтому хотят убить, пока ты не стал ещё сильнее. Умные твари. Жаль, что недостаточно умные, чтобы договориться.»
Алекс не ответил. Он слушал. Снаружи, над воронкой, раздавались крики, топот, свист. Стражи искали. Проносились мимо, возвращались, снова проносились. Их фиолетовые глаза шарили по площади, выхватывая из темноты обломки колонн, куски мозаики, пустоту. Кто-то заглянул в воронку — скользнул по обломкам пустыми фиолетовыми глазами — и ушёл. Не заметил. Или не захотел замечать.
«Первый раз повезло. Второго не будет. Надо убираться отсюда, как только стемнеет. В Нексусе нет ночи, но есть места, где свет слабее. Туда и пойдём. А пока — изучай обстановку. И не дыши так громко.»
Алекс осмотрелся. Внутри навеса из обломков было темно, но его глаза привыкли. Фасеточные линзы улавливали малейшие отблески, собирая свет из крошечных щелей между камнями. На стенах — фрески. Да, это точно был храм. Стены покрыты изображениями: бог, которого здесь почитали, в разных обличьях. Сражающийся, пирующий, умирающий. Его тело, распадающееся на части. Его последователи, оплакивающие его.
«Смотри, — сказал Клещер. — Боги смертны. Даже главные. Их можно убить. Их можно сожрать. Ты уже сделал это с одним. Сделаешь с другими. Вопрос — как долго ты протянешь?»
— Столько, сколько нужно.
«Оптимист. Ладно, давай попробуем понять, что здесь произошло. Этот храм не просто заброшен. Он… выжжен. Изнутри. Видишь те чёрные подтёки? Это не копоть. Это остатки божественной крови. Она горит, когда бог умирает. Жжёт всё вокруг. Даже камни. Даже время.»
Алекс провёл клешнёй по стене. Подтёки были холодными, гладкими, как стекло. Не стирались, не крошились. Они вросли в камень, стали его частью.
— Кто его убил?
«Не знаю. Может, другой бог. Может, Создатели. Может, он сам. Боги иногда кончают с собой. Скучно им. Бессмертие — это скучно. Ты и сам скоро это поймёшь, если не сдохнешь раньше. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.»
— Я не бессмертен.
«Пока нет. Но станешь. Если сожрёшь достаточно богов. Вопрос — зачем?»
Алекс не ответил.
Храм был больше, чем казалось снаружи. Под обломками скрывались целые залы, переходы, лестницы, уходящие вниз, в темноту. Воздух там был спёртым, тяжёлым, с привкусом пыли и старых слез. Алекс осторожно двинулся вглубь, стараясь не шуметь. Личинка на спине затихла, прижалась к броне. Она чувствовала опасность. Или просто устала от бесконечной беготни по чужим мирам.
«Ты куда?»
— Вниз. Там тише. И темнее. Спрятаться легче.
«И пахнет… странно. Не смертью. Чем-то другим. Забытым. Кажется, здесь давно никто не был. Даже стражи обходят это место стороной. Чувствуешь? Воздух тяжелый, как перед грозой. Только грома нет. И дождя не будет. Только тишина и пыль.»
Лестница привела в большой зал. Здесь когда-то был алтарь — массивная плита из спрессованного света, но свет погас, и теперь плита была серой, мёртвой, покрытой трещинами, похожими на паутину. Вокруг алтаря — фигуры. Не статуи, не мумии, нечто среднее. Существа, которые пришли поклониться богу и остались здесь навсегда. Их тела высохли, превратились в подобие хитина и пергамента, но позы сохранились — коленопреклонённые, с поднятыми руками (или тем, что их заменяло), с устремлёнными вверх пустыми глазницами.
«Последователи, — сказал Клещер. — Они молились, когда бог умирал. И умерли вместе с ним. Или их убили. Или они сами захотели. Какая разница. Главное — они здесь. И они не встанут. Даже если ты их позовёшь. Даже если бог воскреснет. Им уже всё равно.»
Алекс прошёл мимо фигур, стараясь их не касаться. Воздух был спёртым, тяжёлым. Пахло пылью, старым страхом и ещё чем-то — тем же сладковатым привкусом, что и у убитого бога. Только этот запах был слабее, разбавлен временем, как старый кофе, который заварили слишком давно.
На стенах — новые фрески. Алекс остановился у одной, провёл по ней клешнёй, счищая пыль. На ней был изображён бог — тот же, что и наверху. В молодости. Он стоял на вершине горы, а вокруг него лежали тела других богов. Его руки были подняты в победном жесте, и на его лице застыла улыбка — не та, пустая, манекенная, а живая, почти человеческая.
На другой фреске он пировал за столом, уставленным черепами. Его окружали другие существа — не люди, не боги, нечто среднее. Они улыбались, поднимали кубки, ели. И везде была кровь. Она текла по столам, по полу, по лицам пирующих.
На третьей — он старел. Его тело покрывалось морщинами, свет тускнел, крылья обвисали. Один из его глаз затянулся бельмом. Он сидел на троне один. Вокруг — пустота.
На четвёртой — он умирал. Один. В пустоте. Никто не пришёл проститься. Его тело распадалось на куски, и каждый кусок превращался в новый мир. Или в новую смерть. Алекс не мог разобрать.
«Видишь? — тихо сказал Клещер. — Даже боги умирают в одиночестве. Их величие — это не защита. Это приговор. Они становятся слишком большими, чтобы кто-то мог подойти близко. И в конце концов они просто… гаснут. Как этот. Как те, кого ты убил. Как ты, если не остановишься. Только ты остановишься? Нет. Ты же упрямый. Как танк. Как таран.»
— Я не остановлюсь.
«Знаю. Поэтому и говорю. Ты идёшь по их пути. Становишься сильнее. Жрёшь всё больше. А в конце — пустота. Такая же, как здесь. Только без фресок. Без последователей. Без храма. Один. В пустоте.»
Алекс отошёл от фресок. Подошёл к алтарю. Провёл клешнёй по его поверхности — серая пыль осталась на хитине. Он сдул её, и пыль взметнулась в воздух, закружилась в тусклом свете, оседая на его крыльях.
— Они были смертны.
«Ты уже понял это. Вопрос — зачем тебе их убивать? Месть? Ты отомстил. Голод? Ты насытился. Власть? Она тебе не нужна. Ты сам говорил — не хочешь быть богом. Что изменилось?»
— Я хочу, чтобы они оставили меня в покое.
«Они не оставят. Ты убил их собратьев. Для них ты — угроза. Тебя нужно уничтожить. Или использовать. Или… — Клещер замолчал, и в этом молчании было что-то новое, почти усталое. — Или ты сам станешь одним из них. Займёшь их место. Будешь править. Жрать. Потом состаришься. И умрёшь в пустоте. Как этот. Романтичная перспектива, да?»
— Я не стану им.
«Ты уже стал. Ты впитал его шкуру. Ты пахнешь как бог. Ты выглядишь как бог. Ты убиваешь богов. Чем ты отличаешься от них? Жалостью? Её у тебя нет. Страхом? Они тоже боятся. Одиночеством? Они тоже одиноки. Только они хотя бы не притворяются, что это не так.»
О проекте
О подписке
Другие проекты