Город богов не спал. Он пульсировал, переливался, дышал — и в этом дыхании было что-то ритмичное, почти музыкальное, но музыка эта резала слух, заставляла антенны дрожать. Алекс устроился в расщелине между двумя скалами. Скалы здесь были не из камня, а из спрессованного света, который остыл и затвердел, как смола. Он смотрел уже несколько часов. В Нексусе время текло по спирали, закручивалось в петли, и иногда казалось, что прошла вечность, хотя на самом деле — только миг. Алекс перестал следить. Он просто запоминал.
Стражи у ворот — четверо, неподвижные, как изваяния. Они не двигались, не дышали, не моргали. Только их пустые глаза — белые, светящиеся изнутри — следили за всем, что происходило перед ними. Время от времени они синхронно поворачивали головы — медленно, плавно, как механизмы, смазанные вековой тишиной. Интервал был одинаковым. Каждые пять минут, если мерить время по сердцебиению. Алекс считал. Один — два — три — четыре — пять. Поворот. Ещё пять. Ещё.
«У них нет слабых мест, — сказал Клещер. — Вообще. Я всматриваюсь, анализирую, пытаюсь найти хоть одну трещину, хоть один намёк. Ничего. Они как стены. Как эти светящиеся скалы. Как сам Нексус. Часть системы. С ними нельзя договориться. Их нельзя обмануть. Их можно только обойти.»
— Как?
«Не знаю. Но ты же стратег. Король помойки. Придумай что-нибудь. Или мы будем сидеть здесь, пока они не заметят нас и не пришлют кого-то побольше того Эмиссара. Кого-то, кто не станет разговаривать. Кто просто нападёт и не промахнётся.»
Алекс смотрел на ворота. Они были огромными — в три его роста, не меньше. Сделаны из того же света, что и стены, но толще, плотнее. Ни ручек, ни замков, ни намёка на то, что их можно открыть силой. Они просто были. Или открывались сами, когда к ним подходил тот, кто имел право войти.
За время наблюдения Алекс видел, как в город входили трое. Существа — не люди, не мутанты, нечто иное. Они были красивыми как статуи, но живыми. Их тела переливались, как у Эмиссара, только не серебром, а золотом, медью, бронзой. Лица — человеческие, но слишком правильные, слишком симметричные. Они улыбались. Все трое улыбались, когда подходили к воротам, и стражи расступались. Никаких кодов, никаких паролей. Просто улыбка, и ворота открывались.
«Боги, — сказал Клещер. — Мелкие. Не те, кто управляет. Те, кто просто существует в этом городе, ест, пьёт, размножается. Они похожи на людей. Только лучше. Чище. Без грязи. Без нас.»
— Они пахнут, — ответил Алекс. — Я чувствую. Они пахнут страхом. Своим? Чужим? Не знаю. Но они боятся. Даже когда улыбаются.
«Боги всегда боятся. Власть потерять. Веру потерять. Себя потерять. Ты — их страх. Напоминание. То, что может их сожрать. Поэтому они и улыбаются. Чтобы ты не догадался.»
Алекс изучал патрули. Их было немного — несколько групп, которые обходили периметр. Двигались они медленно, без спешки, с чувством собственного превосходства. Броня украшена символами — письмена, которые переливались и пульсировали. У каждого свой оттенок, своё выражение лица. Скука. Защищать город богов было для них рутиной.
«Скучающие стражи — это плохо, — заметил Клещер. — Их легче не заметить. Им неинтересно. Зевают, отвлекаются, пропускают детали. Но если их кто-то разбудит, если они увидят угрозу, будут драться яростнее голодных псов. Скука — это голод не по жратве, а по впечатлениям. А впечатления они получают, когда убивают.»
— Я не собираюсь их будить. Я пройду мимо.
«Как? Ты не бог. Не умеешь улыбаться, как они. Твоя улыбка — оскал. Манеры — хруст костей. Тебя заметят сразу.»
— Значит, нужно стать богом.
«Ты с ума сошёл?»
— Возможно.
Алекс продолжал наблюдать. Смотреть, как движутся стражи, поворачивают головы, моргают, обмениваются сигналами — не звуками, не жестами, чем-то другим. Может быть, мыслями, феромонами, той самой энергией, из которой состоял весь Нексус. Он запоминал каждую деталь.
«Ты серьёзно? Ты хочешь притвориться богом? Муравей с крыльями, шипами и личинкой на спине? Думаешь, они не заметят? Они видят суть. А твоя суть — голод, память, боль. Боги пахнут властью. Или тем, что её заменяет.»
— Тогда я убью одного из них. Сдеру шкуру. Надену на себя.
«Это безумие. Даже для меня. Ты хочешь носить кожу бога? Знаешь, что она может быть заразной? Сделать тебя таким же, как они? Медленным, скучным, улыбающимся? Готов рискнуть?»
— Готов. Другого выхода нет.
Алекс ждал. Наблюдал. Считал. Через несколько часов он увидел того, кто подходил. Один. Без свиты, без охраны. Маленький бог — в два раза ниже своих собратьев, но такой же идеальный, такой же улыбающийся, такой же пустой внутри. Он шёл издалека, не спеша, насвистывая мелодию. Его тело переливалось медью и бронзой, на плечах висела мантия из того же света. И он шёл прямо к расщелине.
«Он нас заметил?»
— Не знаю. Но он идёт сюда.
«Убей. Сейчас. Быстро. Пока не поднял тревогу.»
Маленький бог приближался. Шаги лёгкие, почти невесомые. Насвистывал. Улыбался. И вдруг остановился. Повернул голову прямо в сторону расщелины. Его золотые глаза без зрачков смотрели на Алекса. Не видели, но чувствовали.
— Выходи, — сказал он. Голос был приятным, бархатным. — Я знаю, что ты там. Ты пахнешь не как здешние.
Алекс не двинулся.
«Он блефует. Не выходи.»
— Выходи, — повторил бог. — Или я позову стражей. Тогда умрёшь быстро, но нелегко. Они любят, когда жертвы кричат.
Алекс вышел. Медленно, расправил крылья, чтобы казаться больше. Маленький бог не испугался. Смотрел и улыбался. Улыбка пустая, как всё в этом городе.
— Кто ты?
— Твоя смерть. — Алекс сжал клешни.
— Ты забавен. — Бог не двинулся с места. — Но ты не смерть. Ты еда. Новая, незнакомая, интересная. Как только сюда придут стражи, разорвут тебя на части. Я, может быть, попробую кусочек.
— Стражи не придут. Ты один. И не позовёшь их. Потому что ты мелкий бог. Боишься быть мелким. Боишься, что тебя не услышат. Боишься, что ты не бог. А просто существо.
Улыбка исчезла. На секунду. Потом появилась снова — злая, хищная.
— Ты прав, — сказал бог. — Я не позову стражей. Хочу расправиться сам. Ты мой трофей. Моя добыча.
«Он псих. Все они здесь психованные. Слишком долго живут, правят, не знают страха. А когда не знаешь страха — сходишь с ума. Он нападёт. Готовься.»
Бог бросился первым. Его тело вытянулось в копьё, как у Эмиссара, только золотое. Ударило в грудь. Алекс успел пригнуться, копьё прошло в сантиметре от головы, оставив глубокую царапину. Он ответил ударом клешни. Бог уклонился, рассыпался на капли, собрался за спиной.
«Тот же приём. Все из одного теста. Жидкий металл. У тебя есть электричество. Используй!»
Алекс ударил током не в бога — в воздух вокруг, создавая поле, которое должно было его задержать. Разряд прошёл сквозь капли, заставил их зашипеть. Бог дёрнулся, потерял форму, но быстро собрался.
— Электричество? — удивился он. — Откуда? Ты не бог. Ты даже не мутант. Ты ошибка.
— Я Хризантема. И умею не только бить током.
Алекс бросился вперёд, сбил бога с ног, навалился сверху, прижал к земле. Бог бился, пытался вырваться, рассыпаться. Алекс держал — клешнями, весом, электричеством, которое не давало металлу собраться.
— Пусти! — закричал бог. В его голосе появился страх.
— Нет.
Алекс вонзил жвала в голову бога. Яд впрыснулся внутрь. Бог забился в конвульсиях, замерцал, потерял форму, превратился в лужу дрожащего металла. Через минуту лужа застыла.
«Умно. Но мерзко. Отравил, как крысу. Боги не любят красивых смертей. Им подавай кровь, крики, аплодисменты. А ты сделал тихо. По-нашему. По-человечески.»
— Мне не нужна красивая смерть. Мне нужна его шкура.
Сдирать шкуру с бога оказалось сложнее. Кожа была не плотью, а чем-то средним между металлом и светом. Не резалась, не рвалась, не поддавалась. Клешни скользили. Яд не действовал. Электричество искрило, но не плавило.
«Может, не надо? Просто войдём как есть? Со своими клешнями, крыльями, личинкой? Не заметят. Подумают, новый мутант забежал. Бывает.»
— Заметят. Они видят суть. Моя суть — голод и смерть. Почувствуют.
«Тогда попробуй по-другому. Не сдирать. Впитать. Ты же умеешь впитывать биомассу, энергию, память. Впитай его шкуру. Сделай частью себя. Как делал с муравьями, осами, кротами. С Клещером. Ты же впитал его. Хотя он не хотел.»
Алекс задумался. Он умел впитывать не только мясо, но и суть, то, что делало существо собой. Память. Страх. Боль. Может быть, это сработает. Может быть, он сможет стать богом хотя бы снаружи.
Он прижался к луже, в которую превратилось тело бога. И начал впитывать.
Шкура сопротивлялась, не хотела становиться частью него. Отторгала. Жгла. Алекс чувствовал, как чужеродная материя проникает в хитин, смешивается с плотью, вытесняет, заменяет. Было больно, страшно, интересно.
«Мерзость. Ты выглядишь как нечто среднее: не бог, не мутант, не человек. Золотое, серебряное, медное. Переливаешься, как ёлка. Боги оценят. Любят блестяшки.»
— Заткнись. Я почти закончил.
Алекс встал. Его тело изменилось. Хитин стал золотистым, покрытым письменами, пульсирующими в такт сердцебиению. Крылья тоньше, прозрачнее, как у стрекозы. Шипы на спине превратились в подобие короны — острой, сверкающей, опасной. Личинка на спине тоже изменилась — стала меньше, плотнее, прижалась к броне.
«Ты выглядишь как бог. Настоящий. Мелкий, вторичный, но бог. И пахнешь теперь не голодом. Властью. Или тем, что её заменяет. Скукой. Боги пахнут скукой. И ты теперь тоже.»
— Я не бог. Я просто притворяюсь.
«Притворяйся. Главное — чтобы поверили. А они поверят. Им скучно. Ты развлечение. Новое лицо, новый запах, новая история. Будут смотреть и улыбаться. Не заметят, что ты не улыбаешься в ответ.»
Алекс подошёл к краю расщелины. Посмотрел на ворота. Стражи стояли неподвижно.
— Пора.
«Пора».
Он шагнул вперёд.
Стражи не остановили его. Смотрели, как он идёт. Пустые глаза следили, но в них не было ни интереса, ни подозрения. Просто функция. Он подошёл к воротам, и они открылись сами. Без звука, без скрипа.
Внутри город богов был огромным, красивым и пугающим. Улицы из света, дома из тьмы, фонтаны из жидкой энергии, падающей вверх. Везде существа — сидели на скамейках, стояли на перекрёстках, летали в воздухе. Все идеальные, переливающиеся, улыбающиеся. Улыбки одинаковые, как у манекенов.
«Жуткое место. Как музей. Как выставка. Как похороны, на которых никто не плачет. Двигаются, говорят, улыбаются, но внутри пустота. Такая же, как у тебя. Только они её не чувствуют. Поэтому ты не бог.»
— Я не бог. Я хищник в клетке, которую построили для других.
Алекс шёл по улицам, стараясь не смотреть на проходящих. Они смотрели на него. Кто с любопытством, кто с равнодушием, кто с пустым интересом. Алекс чувствовал их взгляды — они скользили по золотистой коже, по короне на спине. И не задерживались. Он был своим. Или почти.
«Куда идём?»
— В центр. Туда, где главные боги. Где принимают решения. Где жрут.
«Знаешь, где это?»
— Чувствую запах. Сладкий, приторный, как нектар. Как обещание. Как ловушка.
«Будь осторожен. В центре не мелкие боги. Те, кто создавал этот мир. Кому поклонялись. Кто не боится. Или боится, но умеет скрывать. Могут распознать тебя по взгляду, движению, дыханию. Дыши как они. Ровно, спокойно, без страха. Умеешь дышать без страха?»
— Я умею дышать с голодом. Почти одно и то же.
Улицы петляли, мосты из света перекидывались через пропасти. Внизу клубилась тьма. Иногда существа падали — не вниз, а вверх, в небо, усеянное дырами. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то молчал.
«Смотри. Площадь. И на площади статуя. Или существо. Огромное, неподвижное. Бог? Или то, что от него осталось?»
Алекс подошёл ближе. Статуя была высотой в десять его ростов. Из того же света, что и стены, но темнее, плотнее, почти чёрного оттенка. Лица не было — только глаза. Десятки глаз, смотревших во все стороны сразу. Взгляды проходили сквозь Алекса, не задерживаясь, не оценивая, просто фиксируя.
«Смотрящий. Он следит за городом, за всеми, за всем. Видит каждый угол, каждую щель, каждый вздох. Знает, что ты здесь. Не реагирует. Потому что ты свой. Или не угроза. Или ему всё равно. Боги часто выбирают последнее. Им плевать. Живут вечно. Могут ждать.»
— А я ждать не буду. Пойду дальше.
Алекс обошёл статую, стараясь не смотреть в глаза. Они всё равно смотрели. Со всех сторон.
Центр города оказался пустотой. Огромное пространство без улиц, домов, фонтанов. Только свет и тьма, перетекающие друг в друга. В центре, на возвышении из спрессованной энергии, сидели они.
Боги. Настоящие.
Их было немного — десяток. Они не были похожи на людей. Сгустки эмоций, страхов, желаний, воплощённые в материю. Один пульсировал яростью — красный, тяжёлый, колючий. Другой переливался страхом — бледно-серый, дрожащий, почти прозрачный. Третий был скорбью — чёрный, маслянистый, медленный. Четвёртый — голодом. Он пульсировал так же, как желудок Алекса, и пах той же смесью предвкушения и боли.
«Вот они. Боги в истинном обличье. Чувства, которые стали слишком сильными. Обрели форму. Которыми нельзя управлять, только поклоняться. Или жрать. Но жрать их — значит стать ими. Ты готов стать голодом? Ты уже стал. Но ты маленький. А этот большой. Он сожрёт тебя, если ты не сожрёшь его первым.»
Боги не двигались, не говорили, не смотрели. Пульсировали. Дышали. Ждали.
И вдруг один из них — голод — шевельнулся. Масса вытянулась, повернулась к Алексу. На ней обозначилось нечто, похожее на лицо — без глаз, без рта, но с выражением любопытства.
— Ты не бог, — сказал голос. Сухой, шелестящий, как шорох песка. — Ты — еда.
«Беги. Пока не напал.»
— Нет. Я не буду бегать.
— Зачем же? — спросил Голод, колыхаясь. — Чтобы умереть? Чтобы стать частью меня? Мне всегда нужна свежая еда. Ты пахнешь жизнью. Настоящей, грязной, голодной жизнью. Это вкусно.
— Я пришёл сожрать тебя.
Тишина. Боги вокруг замерли. Голод засмеялся — треск костра, пожирающего сухую траву.
— Сожрать меня? Маленький, жалкий, вонючий мутант? Ты даже не бог. Ошибка. Баг. То, что нужно удалить. Я удалю тебя сейчас.
Голод бросился не копьём — волной. Тяжёлой, давящей, всепоглощающей. Алекс не успел уклониться. Волна накрыла, обожгла, сжала, попыталась раздавить. Вместо воздуха в лёгкие вливалась чужая, живая энергия. Сладкая, приторная, как та смородина в детстве. Отвратительная. Вкусная.
«Сопротивляйся! Не дай впитать себя! Ты хищник! Хищники не сдаются! Жри! Жри, сука!»
Алекс сжал челюсти. Его золотое тело трещало по швам. Шкура бога, которую он впитал, не выдерживала, разрывалась, показывая чёрный хитин. Голод проникал внутрь, вытеснял его суть, заменял собой. Но он не сдавался. Он вцепился в волну клешнями сквозь боль, жар, чужеродную сладость — и начал рвать. Рвать как мясо. Как жертву. Как бога.
Голод завыл. Масса дёрнулась, попыталась отступить. Алекс держал. Разрывал, впитывал, глотал, переваривал. Вместе с кусками плоти вливалась чужая память — миллионы лет голода, миллионы съеденных миров, миллионы смертей. Алекс задыхался, плавился, перерождался. Не останавливался.
Когда Голод затих, превратившись в лужу дрожащей энергии, Алекс стоял над ним, тяжело дыша, весь в чужой крови. Его тело изменилось. Хитин стал красным, пульсирующим, покрытым символами голода. Корона на спине выросла, стала острее. Глаза стали золотыми, без зрачков.
«Ты сожрал бога. Настоящего. Не мелкого. Главного.»
— Я не бог. Я Хризантема. Я голод. То, что сожрёт вас всех.
Он повернулся к остальным богам. Они смотрели на него без страха, без улыбок.
— Теперь ты наш враг, — сказал кто-то. — Но интересный. Мы не будем убивать сразу. Будем наблюдать, изучать, ждать. Когда устанешь, насытишься, станешь слабым — тогда нападём.
— Я никогда не устаю, не насыщаюсь, не становлюсь слабым.
— Посмотрим.
Алекс стоял в центре пустоты, окружённый богами. Чувствовал, как новое тело пульсирует в такт этому месту. Чужой. Свой. Хищник в клетке, которая только что стала чуть больше.
Жратва — единственный язык, который они понимали.
О проекте
О подписке
Другие проекты