Нексус не уставал удивлять. Не красотой, не ужасом — бессмысленностью, будто его создали по забытому чертежу. Реки текли там, где не должны были течь, миры висели на нитях, как перезревшие плоды, и иногда срывались, рассыпаясь в пыль. Запах был знакомым. Озон, железо и что-то сладковато-приторное — как тот запах, который оставался на руках после убийства бога.
«Красота, — прокомментировал Клещер. — Никто не жалуется, никто не платит налоги. Коммунизм, блядь, который даже боги не осмеливаются управлять. Только хаос. Чистый, неразбавленный хаос. Ты его любишь. Признайся.»
— Я люблю, когда есть цель. А когда цели нет — просто жру. Это не любовь. Инстинкт.
«Инстинкт — тоже любовь. Грубая. Без прелюдий. Ты — существо без прелюдий. Я в тебе это ценю. Не надо трахаться с проблемой. Надо её сожрать. Прямо с потрохами.»
Город богов был уже близко. Башни из света и тьмы пульсировали, и в этом пульсе чувствовался ритм, почти музыкальный. Алекс не понимал музыку. Он понимал только, когда она затихает. А когда музыка стихает, начинается охота.
Стая за спиной молчала. Паук-скорпион шелестел хвостами, комок слизи булькал, огромный муравей топал. Только шаги и дыхание. И голос Клещера в голове.
«Слушай, — сказал Клещер. — Чую что-то впереди. Холодное. Металлическое. Пахнет как наше прошлое. Как та лаборатория. Как люди в белых халатах, которые смотрели на тебя через стекло. Стерильность. Формалин. Страх. Они боялись того, что создали. А теперь это идёт к тебе. И пахнет как приказ. Приказ, который отменить нельзя, но который ты всё равно слышишь изнутри.»
Алекс остановился, поднял клешню. Стая замерла.
— Где?
«Прямо. Сто метров. За той рекой, что течёт вверх и вниз. Не вода. Жидкий свет. Или жидкая тьма. За ней кто-то есть. Кто-то, кто знает, где ты. И кто-то, кто не боится. Вообще. Даже когда знает, что ты убивал богов. Это настораживает. Любой, кто не боится — либо глуп, либо силён, либо знает что-то, чего не знаешь ты. Терпеть не могу таких. Они портят аппетит.»
Алекс пошёл вперёд, оставив стаю. Они знали: когда вожак идёт один, лучше не лезть. Он пересёк реку — вода оказалась тёплой, почти горячей, и оставила на хитине светящуюся плёнку. Теперь его было видно за километр.
«Маскировка, блядь. Тебя теперь видно за километр. Надеюсь, в городе богов есть скидка на таких, как ты. «Светящийся мутант — два по цене одного». Может, они испугаются? Увидят твой сияющий хитин и подумают: «Ого, сам Прометей пожаловал, с подсветкой».»
— Заткнись.
«Не могу. Волнуюсь. Тот запах приближается. Он пахнет как приказ и расплата. Ты готов?»
Алекс не ответил. Он смотрел туда, где из пустоты между рекой и миром вытекало нечто.
Сначала тень — бесформенная, скользкая, как масло. Потом форма вытянутая, текучая. Потом существо. Оно было из жидкого металла — переливалось, струилось, меняло очертания. Серебристое, гладкое, без швов. Без намёка на то, что его можно ранить. Высокое, стройное, без лица. Лицо менялось каждую секунду: пустое, с глазами, с улыбкой, с гримасой боли. Калейдоскоп чужих эмоций. Спектакль без зрителей.
Эмиссар.
«О, — сказал Клещер, и в его голосе появилось уважение. — А это уже не рядовая тварь. Посланник. Не жрёт, не убивает, не защищает. Говорит. Или делает вид. Будь вежлив. Или не будь. Какая разница. Он — интерфейс. Как голос в трубке: «Ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии». Только линия здесь — его тело. И висишь на ней ты.»
Эмиссар остановился в нескольких шагах. Тело издавало тихий, едва слышный звон — как колокольчик под водой. Алекс сжал клешни, но не атаковал.
— Ты Алексей Волков, — сказал Эмиссар. Голос был чистым, без эмоций, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — Образец 7-В. Носитель «Хризантемы». Убийца богов. Ты далеко зашёл.
— Я не образец.
— Ты — то, что из тебя сделали, — Эмиссар не настаивал, просто констатировал. — Отрицание не меняет сути. Ты можешь не верить в гравитацию, но она всё равно прижмёт тебя к земле. Здесь — к не-земле.
— Суть в том, что я здесь. И иду к городу.
— Знаю. Поэтому я здесь.
Эмиссар сделал шаг. Его ноги парили над не-землёй. Алекс отступил. Клешни сжались до хруста.
— Кто ты?
— Я — Эмиссар. У меня нет имени. Функция: передавать сообщения, вести переговоры, предлагать сделки. Я не враг, пока ты не сделаешь меня врагом. Я — инструмент. Как твоя клешня. Только я говорю, а ты жрёшь. Мы могли бы работать вместе. Если бы ты умел слушать.
— Звучит как угроза.
— Констатация факта. Любое существо может стать врагом, если выберет неправильную сторону. Выбирай правильно, Алексей. От этого зависит, будешь ли ты помнить себя после того, как сожрёшь всё.
— Я не выбираю стороны. Я выбираю, кого жрать. И кого оставить на десерт.
Эмиссар замер. Лицо на секунду стало пустым — гладкая, серебристая поверхность. Потом проступила улыбка. Не тёплая, не холодная. Улыбка манекена.
— Забавно, — сказал он. — Ты похож на Создателей. Они тоже не выбирают сторон. Они создают стороны. А потом смотрят, кто выживет. Но ты не Создатель. Ты — оружие. Которое вышло из-под контроля. Которое решило, что оно — цель.
— Я никем не контролируюсь.
— Ты контролируешься голодом и памятью. Это хуже, чем любой приказ. Приказ можно отменить. Голод — нельзя. Память — нельзя. Ты всегда будешь идти туда, где больно. Где потерял что-то. Где тебя унизили. Это твой компас. И он ведёт тебя к нам. Прямо в пасть.
— К Создателям?
— К их городу. К ним самим. Они знают, что ты идёшь. Ждут. И у них есть предложение.
— Какое?
— Стань агентом. Работай на них. Получишь информацию, ресурсы, силу. Взамен уничтожишь тех, кого они укажут. Тех, кто мешает. Тех, кто опасен. Это удобно. Это выгодно. Это безопасно.
— Как вы.
Эмиссар снова замер. Лицо исказилось — боль, страх, гнев? Или игра света?
— Мы не опасны. Мы — порядок. Хаос, который ты несёшь, разрушает то, что строилось веками. Ты — вирус. А они хотят вылечить систему. Сделать её чистой.
— А я хочу сожрать систему. И всех, кто её лечит.
Тишина. Эмиссар смотрел — или делал вид. Алекс чувствовал привычную злость. Не на Эмиссара — на себя. На то, что опять вынужден слушать, выбирать, не может просто рвануть вперёд и утопить проблему в крови. Проблема говорила. Проблему нельзя было сожрать без разговора.
«Спокойно, — сказал Клещер. — Он не врёт. Посланник. Пытается договориться. С тобой. Они боятся. Не хотят драться. Хотят, чтобы ты работал на них. Потому что убить тебя не могут. Ты им нужен. Актив. Ресурс. Рычаг.»
— У меня нет ответа, — сказал Алекс. — Я не думаю. Я жру.
— Подумай, — Эмиссар не настаивал, не угрожал. Просто ждал. — У тебя есть время. Мы — вечность. А ты — мгновение.
— Это твоя проблема. И наша. Ты быстро тратишь себя, Алексей. Горишь, как спичка. Спички не меняют мир. Только освещают на секунду. А потом — пепел.
— Пепел можно использовать как удобрение. Для новых костров.
Эмиссар сделал шаг — почти вплотную. Алекс увидел своё отражение: искажённое, размытое, но узнаваемое. Клешни, крылья, шипы. Монстр. Ошибка. И Эмиссар не боялся.
— Последний вопрос. Твоя стая. Твои спутники. Они пойдут с тобой до конца? Или разбегутся, когда увидят, что ты не бог? Что ты просто устал? Что ты такой же смертный, как они? Только с большими зубами и худшими манерами.
— Они — еда. Или оружие. Но они со мной. Пока я голоден. Пока я — угроза. Жертв бросают.
— А когда насытишься?
— Я никогда не насыщаюсь.
Эмиссар замолчал. Тело перестало переливаться, стало матовым, почти серым. Потом раздался звук — тихий, похожий на вздох.
— Ты глуп, Алексей. Глуп, как все, кто считает, что голод — сила. Голод — слабость. Сила — когда ты не жрёшь, потому что выбрал другой путь. Ты не можешь. Поэтому ты слаб.
— Посмотрим.
— Посмотрим, — согласился Эмиссар. — Я передам твой ответ. Они будут разочарованы. Но не удивлены. Ты предсказуем.
— Я просто знаю, что хочу. Я хочу сожрать вас всех.
Эмиссар кивнул. Его лицо снова стало пустым.
— Тогда будем драться.
Эмиссар атаковал первым. Его тело вытянулось в копьё — длинное, острое, смертоносное. Ударило в грудь Алекса. Он успел подставить клешню, но копьё прошло сквозь защиту, как сквозь дым. Клешни рассекли воздух. Эмиссар рассыпался на тысячу капель, обтёк со всех сторон, просочился в щели хитина. А потом собрался за спиной и ударил по ногам.
Алекс упал на колено. Развернулся. Ударил наугад. Пустота. Эмиссар везде и нигде. Его тело было жидким металлом, просачивалось, обволакивало, душило.
«Слабоват. Он — металл. Живой, ебучий металл. Не порвёшь, не сломаешь. Только расплавить. У тебя есть что-то для этого? Кроме злости? Злость жжёт тех, кто рядом. А он везде.»
— Электричество, — сказал Алекс, отбивая очередную атаку. Капли впивались в хитин, оставляя вмятины. — Но не знаю, сработает ли.
«Проверь. Или умри. Выбор между тем, чтобы попробовать, и тем, чтобы сдохнуть не попробовав. Я выбираю первое. А ты?»
Эмиссар снова собрался в человеческую форму. Переливался, как ртуть в банке. Лицо пустое.
— Ты не можешь меня убить. Я — везде. Часть Нексуса. Часть системы. Ты не уничтожишь систему, не уничтожив себя. Ты груб, Алексей. Кувалда. А здесь нужен скальпель.
— Попробую. Кувалдой тоже можно резать. Если разогнаться.
Алекс поднялся. Хитин на ногах в глубоких царапинах. Электричество заискрило в пальцах — слабо, но ровно. Он рванул вперёд, толкнул обе руки, выпуская разряд.
Молния ударила в грудь Эмиссара. Его тело замерцало, пошло рябью. Он издал звук — не крик, помеху, как радио, которое не может найти волну.
— Что…
Алекс ударил снова. Сильнее. Электричество разрывало воздух, пахло озоном и горелым металлом. Эмиссар забился, начал терять форму, распадаться на капли. Пытался собраться, но разряды не давали.
«Ещё! Он проводник! Проводники горят! Их не режут — они плавятся! Жги его, пока не превратился в лужу! В лужу, которую можно выпить!»
Алекс бил. Раз, другой, третий. Эмиссар метался, пытался уйти, раствориться. Лицо искажалось — боль, страх, удивление. Он не ожидал. Система не предусмотрела, что оружие может ударить током. Что жертва ответит.
— Ты не можешь…
— Могу.
Алекс ударил в последний раз. Вспышка, треск. Эмиссар лопнул, как перегруженный трансформатор. Облако серебристой пыли разлетелось во все стороны, осело на хитине, на земле, на реке. Пыль была горячей, но быстро остыла, превратившись в пепел.
«Красиво. Дорого. Эффективно. Ты уничтожил часть системы. Небольшую. Но они заметят. И пришлют кого-то побольше. И поумнее. И точно покрупнее тебя. Может, с крыльями и улыбкой. Боги любят улыбаться, когда собираются тебя сожрать.»
— Пусть присылают. Я голоден. Мне всё равно, кого жрать. Главное — чтобы было мясо. Или металл. Или свет. Или то, что от них останется.
Пепел ещё не осел, но из него поднялся голос. Не тело — звук, искажённый, прерывистый. Эмиссар умер не до конца. Или система вытянула последние силы, чтобы он донёс послание.
— Они знают, где ты. Кто ты. Что ты идёшь. И они ждут. Не в страхе. В предвкушении.
— Я знаю.
— Они голодны так же, как ты. Только их голод — не жратва. Власть, которая требует жертв. Не мяса, не крови. Послушания. Они хотят, чтобы все боялись. Чтобы никто не смел поднять голову. А ты смеешь. Поэтому ты опасен.
— Я тоже хочу их исправить. Своим способом.
Голос замолчал, потом заговорил снова, тише.
— Ты не сможешь победить. Их много. Система. А ты один. Даже со стаей. Систему нельзя сожрать. Можно только заменить. А ты не умеешь заменять. Только разрушать.
— Я не один. У меня есть те, кто идёт за мной.
— Твоя стая? Разбегутся. Они не преданы тебе. Просто боятся. Страх проходит. Когда пройдёт — уйдут. Или нападут. Или сожрут друг друга. И ты останешься один. Как в начале. Как в конце.
— Посмотрим.
— Посмотрим, — эхом отозвался голос. — Скоро. Уже завтра. Или через час. Время в Нексусе течёт по спирали. Ты уже почти в центре. Где кончаются ответы и начинаются вопросы.
Пепел осел. Голос смолк. Эмиссар умер. Или его не существовало — голограмма, разговорный модуль. Алекс не знал. И не хотел.
«Жутковато. Он знал, что умрёт, и всё равно пришёл. Зачем? Чтобы передать сообщение? Проверить твои силы? Просто поговорить? Не знаю. Но когда кто-то умирает без страха — плохой знак. Значит, они верят в то, что делают. Верующие опасны. Не боятся смерти. Боятся только, что не успеют.»
— Я тоже не боюсь смерти.
«Ты — другое. Отморозок. У тебя нет веры. Голод. Вера — идти на смерть за идею. Голод — за жратву. Идею нельзя сожрать. А жратву — можно. Ты практичнее. Но верующие упрямее. Их надо убивать дважды: в теле и в голове.»
Алекс посмотрел на город. Башни выросли, закрывали половину неба. Пульс ровный, спокойный, как у хищника, который уверен в своей силе.
— Они голодны.
«Все голодны. Вопрос — кто кого сожрёт. Ты или они. Ты всегда ставил на себя и проигрывал. Но сегодня, может, повезёт. Ты здесь. Перед воротами. Ты — проблема. И они не знают, как её решить. Это уже победа. Маленькая. Но победа.»
— Я тоже голоден. И я не один.
Алекс повернулся к стае. Они ждали в отдалении. Паук-скорпион нервно постукивал хвостами, комок слизи переливался тревожными оттенками, муравей топал. Они были напуганы, но не разбежались.
— Идём, — сказал Алекс. — Город ждёт.
Город богов был крепостью, храмом, лабиринтом. Он дышал. Алекс чувствовал запах — сладковатый, приторный, как нектар, который манит в ловушку.
«Красиво. Пиздец как красиво. И страшно. Я никогда не видел ничего подобного. Даже в твоих самых диких снах. Реальность, где боги живут. Или делают вид. Главное — они там. И ждут нас. С нетерпением, голодом и улыбками, которые не требуют губ.»
Стены из чистого света — плотного, почти осязаемого. Алекс протянул клешню — свет обжёг. Не больно, но неприятно. Предупреждение: не суйся, не твоё.
— Иллюзия.
«Нет. Реальность. Другая. Для них — своя. Для нас — чужая. Но не иллюзия. Можешь потрогать. И она потрогает в ответ. Оставит след. Шрам. Ожог. Память.»
Ворота охраняли четверо. Гигантские стражи — выше в три-четыре раза. Из того же света, но плотнее. Тела как человеческие, растянутые в форму живого оружия. Только глаза — пустые, белые, светящиеся, как бездны, в которых ничего не живёт. Они не двигались, не дышали, не моргали. Просто стояли и смотрели.
«Четверо видимых. Сколько невидимых — не знаю. Система подготовилась. Может, за воротами ещё десять. Может, сто. Может, бог сидит и ждёт тебя с чаем. Хотя боги больше по душам и молитвам. Ты умеешь молиться, Алексей?»
— У них есть слабые места?
«У всего есть. У живого — особенно. Но эти не совсем живые. Механизмы. Часть системы. Чтобы убить — нужно вырубить систему. Или найти выключатель. Или ударить так сильно, чтобы рассыпались. Они светятся. Свет — энергия. Энергию можно погасить холодом. А у тебя есть холод? Нет. Только электричество, зубы и наглость. Надеюсь, хватит.»
— Хватит.
«Оптимист. Я бы спрятался или убежал. Но ты не умеешь бегать. Только ломиться вперёд. Как танк. Как таран. Как дурак. Но иногда дуракам везёт.»
Алекс отошёл за груду камней. Стая залегла вокруг. Он смотрел на ворота, стражей, светящиеся стены. Думал.
«План?»
— План. Я иду к воротам. Открываю. Захожу.
«Гениально. Ты не думал пойти на дипломатию? Постучать, спросить разрешения: «Можно войти? Я ненадолго. Только всех сожрать и уйти». Боги любят вежливость.»
— Не смешно.
«Я не смеюсь. Предлагаю альтернативы. Ты их отвергаешь. Ты — человек без альтернатив. Прямой путь, клешни и я. Бедный, бедный Алексей. Одинокий, даже твоя тень от тебя отстала.»
Алекс не ответил. Смотрел на город. Огонь внутри — не ярость, не голод. Желание знать. Что там. Каковы боги на вкус. Можно ли их сожрать.
«Идём?»
— Идём.
Алекс поднялся, отряхнул хитин. Стая зашевелилась. Все двадцать пар глаз смотрели на него — с надеждой, страхом, голодом. Он знал: они боятся, могут предать. Он один. Но неважно. Впереди — жратва.
Он сделал шаг к воротам. Ещё один. Ещё. Стражи не двигались. Только смотрели. Ждали.
Жратва — всё, что у него осталось.
О проекте
О подписке
Другие проекты