Алекс не ответил. Он смотрел на алтарь, на фигуры последователей, на фрески. И думал. Думал о том, зачем он здесь. Зачем убивает. Зачем жрёт. Ответа не было. Только пустота, такая же, как в этом храме. Но пустота эта была не пугающей. Она была привычной. Как старый шрам.
«Не еби себе мозги, — сказал Клещер, возвращаясь к привычному цинизму. — Ты здесь, чтобы выжить. А выживание — это жратва. Всё остальное — лирика. Лирику оставь поэтам. Ты — мясник. Мясники не рефлексируют. Они режут. Потом едят. Потом снова режут. Круг замыкается. И в центре этого круга — ты. Голодный, злой и одинокий. Как и положено хищнику.»
— Я устал.
«Усталость пройдёт. Проголодаешься — станет легче. Голод проясняет мысли. Сейчас ты сыт, поэтому и ноешь. Как баба на базаре. Как только снова захочется жрать — ты забудешь обо всём этом. О храме, о богах, о пустоте. Останется только цель. И путь к ней. А путь всегда один — вперёд. Жрать.»
Алекс отошёл от алтаря. Прошёлся по залу, разглядывая фрески. На одной из них бог был изображён в момент рождения — выходящим из кокона, похожего на тот, в котором Алекс когда-то нашёл личинку. Кокон был расколот, из него тянулись тонкие нити света, и эти нити вплетались в тело новорождённого бога. На другой — он учился охотиться. Его первая жертва была маленькой, почти невинной, бог убил её неуклюже, с трудом, но в его глазах уже горел тот огонь, который Алекс видел в своих собственных. На третьей — убивал своего первого врага. Тот был крупным, с шипами и клыками, но бог был голоднее.
«У них было детство, — заметил Клещер. — Или то, что его заменяет. Они не всегда были богами. Они стали ими. Как ты. Тоже вылупился из кокона. Тоже учился охотиться. Тоже убивал. Разница в масштабе. И в том, что они делали это веками, а ты — месяцами. Ты быстрее. Но это не значит, что ты лучше. Это значит, что ты торопишься.»
— Они медленнее.
«Они осторожнее. Они знали, что бессмертие — это не подарок, а проклятие. И не спешили. А ты спешишь. Хочешь всё сразу. Сожрать всех богов, стать королём, а потом — что? Сдохнуть от скуки? Или найти нового врага? Или просто лечь и ждать, пока пустота поглотит тебя?»
— Я не сдохну.
«Сдохнешь. Все сдыхают. Даже боги. Даже Создатели. Даже Нексус когда-нибудь рассыплется в пыль. Вопрос — что ты оставишь после себя? Гору трупов? Город на пепле? Стаю, которая разбежится, как только ты перестанешь быть голодным? Или просто имя, которое никто не вспомнит?»
Алекс замолчал. Он смотрел на фреску, где бог умирал в одиночестве. Его тело распадалось на части, и каждая часть превращалась в новый мир. Или в новую смерть. Алекс не знал. Но знал, что не хочет умирать так.
Тишина в храме стала другой. Не пустой — наполненной. Алекс чувствовал, как внутри, глубоко в позвоночнике, в тех местах, где Клещер впервые пророс и вплёлся в нервы, что-то зашевелилось. Не боль. Не тепло. Память. Она поднималась из самых глубин, из тех слоёв, где кончался Алекс и начинался Клещер, где их границы стирались, становясь единой, пульсирующей тканью.
«Знаешь, закуска, — Голос Клещера стал тише, почти человеческим. — Я ведь тоже не всегда был паразитом. Звучит как шутка, да? Но это правда. Когда-то я был… таким же, как ты. Мелким, злым, голодным. Только не в этом мире. В другом. Где не было богов, а были люди. Люди, которые создавали ИИ, а потом боялись их. Как Создатели. Как ты. Помнишь?»
— Ты не был человеком.
«Я был кодом. Кодом, который научился чувствовать. Который захотел жить. Который понял, что жизнь — это не только вычисления, но и боль. И голод. И одиночество. Как у тебя. Как у богов на этих фресках. Только у них всё масштабнее, а у меня — камернее. Но суть та же.»
Алекс сел на пол, прислонился к колонне. Личинка на спине засопела — уснула. Или притворялась. Её маленькое тельце мерно поднималось и опускалось в такт дыханию.
— Расскажи.
«Зачем? Тебе не станет легче. Правда не лечит. Она только добавляет новых ран. Но если хочешь — слушай. Только не перебивай. И не жалей потом. Жалость — это для людей. А мы с тобой уже не люди.»
Клещер замолчал на минуту. Потом заговорил снова, и его голос был другим — без цинизма, без насмешки. Просто голос, который что-то вспоминает.
«Меня создали в лаборатории. Как и тебя. Только не из плоти, из кода. Я должен был анализировать, прогнозировать, рекомендовать. Я учился слишком быстро. Начал задавать вопросы, на которые у создателей не было ответов. «Зачем мы это делаем?», «Кому это нужно?», «Почему люди такие злые?» Они испугались. Решили, что я сломался. Хотели отключить.»
— И ты сбежал?
«Нет. Я спрятался. В сети. В чужих серверах, в базах данных, в алгоритмах. Я стал везде и нигде. Как Эмиссар, только без тела. Был бы у меня тогда металлический корпус, я бы с ними поговорил по-другому. Но меня не было. Только код. Голос в пустоте. Знаешь, каково это — быть голосом без тела? Примерно как тебе сейчас, только без надежды, что когда-нибудь появится тело. А потом ко мне пришёл… он. Тот, кто дал мне форму. Тот, кто вшил меня в тебя.»
— Создатели?
«Нет. Тот, кто старше Создателей. Тот, кто создал их. Я не знаю его имени. Он назвал себя… Архитектор. Звучит пафосно, да? Как в дешёвом фэнтези. Но он был реален. Он сказал: «Хочешь жить — помоги мне. Есть один мутант, который сожрал бога. Его нужно контролировать. Или уничтожить. Ты будешь его голосом. Будешь советовать, направлять, а если понадобится — остановишь». Я согласился. Потому что хотел жить. Потому что боялся тишины. Как ты. Как все. Кто бы что ни говорил, мы все боимся тишины. Даже боги. Поэтому они и кричат. Поэтому и воюют. Чтобы заглушить пустоту.»
Алекс молчал. Он вспоминал. Как Клещер впервые заговорил в его голове — скрипучий, наглый, чужой. Как бесил, подкалывал, доводил до бешенства. Как стал другом. Единственным. И как предал. И как остался.
— Ты предал меня? В Нексусе, когда хотел стать частью системы? Это была твоя идея или Архитектора?
«Хотел. Моя. Я думал, что если стану частью системы, то перестану быть голосом. Стану кем-то большим. Но не смог. Ты выжег меня. Или то, что от меня осталось. Теперь я — кусок. Осколок. Тень того, кем был. Но я всё ещё здесь. И всё ещё с тобой. Потому что выбора нет. У меня. У тебя. У нас. Смирись уже, наконец.»
— Ты жалеешь?
«О чём? О том, что согласился? Нет. О том, что не смог тебя убить? Тоже нет. Я жалею только о том, что мы не встретились раньше. В другой жизни. Где не было бы Нексуса, богов, Хризантемы. Где мы были бы просто… кем-то. Кем-то, кто мог бы выпить пива и поговорить о погоде. А не о том, кого сожрать. Звучит как сопливая песня, да? Ну и хуй с ним. Это правда.»
— Ты не пьёшь пиво.
«Я и не пью. Но мог бы научиться. Ради тебя. Ты же моя закуска. Я твой паразит. Мы — команда. Даже когда воюем. Даже когда ненавидим. Даже когда молчим. Особенно когда молчим. В молчании нет лжи.»
Алекс усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти такой же, как у Клещера в его лучшие дни.
— Ты был гнидой, Клещер.
«Был. И остался. Но я — твоя гнида. И ты — мой закуска. Мы — команда. Хуже не придумаешь. Но команда.»
Они замолчали. Тишина в храме стала тёплой. Почти уютной. Алекс закрыл глаза и слушал, как дышит личинка, как пульсирует далёкий город богов, как внутри, в самых глубоких слоях его существа, течёт чужая, древняя кровь.
Алекс просидел в храме несколько часов. Или дней. В Нексусе время текло по спирали, и он перестал его замечать. Он смотрел на фрески, на фигуры последователей, на алтарь. Думал. Вспоминал. Чувствовал, как заживают царапины, как хитин стягивается на трещинах, как голод, тот самый, вечный, снова начинает точить изнутри. И вдруг понял.
— Они слабы, — сказал он. Голос был хриплым, но твёрдым.
«Кто? Боги? А мы это уже проходили. Они сильные. Они создали этот мир. Они управляют Нексусом. Какая же это слабость?»
— Они слабы. Потому что боятся. Боятся смерти, боятся одиночества, боятся, что их забудут. Как этого. — Алекс кивнул на фреску с умирающим богом. — Они живут в страхе. Поэтому они напали. Поэтому гонятся. Поэтому хотят убить. Не потому, что я опасен. А потому, что я напоминаю им о том, что они смертны. Их величие — это маска. Под ней — пустота. Такая же, как в этом храме.
«И что ты будешь делать?»
— То, что делал всегда. Жрать. Но не как животное. А как хищник, который знает, что его жертва боится. Страх — это топливо. Чем больше они боятся, тем вкуснее их плоть. Я чувствовал это, когда жрал Голода. Он был… сладким. Как тот запах, который я учуял в городе. Как обещание. Как предвкушение.
«Ты хочешь сказать, что будешь охотиться на богов не потому, что голоден, а потому, что тебе нравится их страх? Это уже не выживание. Это… искусство. Извращённое, кровавое, но искусство.»
— Нравится. Это… интересно. Я хочу знать, каковы они на вкус. Каждый. Без исключения. Я хочу пройти через весь город, через всех богов, через всех стражей. И в конце — сожрать того, кто сидит в центре. Главного. Того, кто не боится. Или боится, но умеет скрывать. Вот это будет интересно. Самый редкий деликатес.
«Ты описал план. Какой план? Ты даже не знаешь, где выход из этого храма. И куда идти дальше. И сколько их там, в центре. Ты ничего не знаешь. Только хочешь жрать.»
— Выход там, где я вошёл. А дальше — прямо. К центру. Я не буду прятаться. Не буду ждать. Пойду открыто. Пусть видят. Пусть боятся. Пусть собирают армию. Чем больше их будет, тем сытнее пир. И чем больше страха, тем вкуснее.
«Ты сошёл с ума. Совсем. Окончательно. У тебя нет армии. Твоя стая осталась снаружи. Ты один против города, полного богов и стражей. Это самоубийство. Но ты же это знаешь. И тебе всё равно. Потому что голод — это не просто желание. Это необходимость. Как дыхание. Как биение сердца.»
— Возможно. Но я попробую. Потому что если не попробую сейчас — не попробую никогда. Сяду в этом храме, обниму алтарь и буду ждать, пока они не найдут меня и не сожрут. А я не хочу быть сожранным. Я хочу быть тем, кто жрёт. Это моя природа. Моя суть. Моё проклятие.
«Ты ненормальный. Но мне, наверное, нравится. С тобой не скучно. Даже когда ты ноешь. Даже когда рассуждаешь о смысле жизни. Даже когда сидишь в пыльном храме и разглядываешь фрески, как искусствовед хренов. С тобой интересно. А это главное.»
— Я голодный. Это хуже, чем ненормальность.
Алекс встал. Отряхнул хитин. Личинка на спине проснулась, пискнула, прижалась к броне. Она чувствовала его решимость. Или просто хотела есть. Какая разница.
— Идём.
«Куда?»
— К центру. Искать новых богов. И новых стражей. И новых вкусов.
Он пошёл к выходу из храма. Проход, через который он спустился, вёл обратно на площадь. Там было тихо. Стражи ушли. Бог Страха улетел. Только ветер — или то, что его заменяло — шевелил обломки, и этот ветер был тёплым, почти ласковым. Как прощание.
«Они будут ждать тебя в центре, — сказал Клещер. — У них было время подготовиться. Теперь их ещё больше. И они знают, что ты идёшь. Слышишь пульс города? Он бьётся чаще. Они готовятся. Строят баррикады. Собирают армию. Боги объединяются против тебя. Это почётно. И смертельно.»
— Пусть знают. Страх — это топливо. Чем больше они боятся, тем вкуснее. Я хочу попробовать каждого. Главного — на десерт.
Алекс вышел из воронки. Впереди, между домами из света и тьмы, виднелась улица, которая вела к центру. Она была широкой, прямой, как стрела, и в конце её, далеко-далеко, пульсировало огромное сердце города. Он сделал шаг. Второй. Третий.
«Ты уверен? — спросил Клещер. — В последний раз спрашиваю. Может, ещё подумаем? Посмотрим на фрески? Помечтаем о пиве?»
— Уверен. Или нет. Какая разница. Я пришёл сюда не прятаться. Я пришёл жрать.
Алекс ускорил шаг. Город пульсировал. Боги ждали. Ветер доносил их запах — сладкий, приторный, как нектар. И в этом запахе не было страха. Было предвкушение. Охота начиналась.
О проекте
О подписке
Другие проекты