Они шли молча.
Не потому, что каждому из них нечего было сказать, а потому, что в такие минуты слово только мешает человеку слышать то, что важнее слов: собственное дыхание, хруст земли под ногой, дальний шум воды, едва уловимый оклик ночной птицы, и главное – ту скрытую перемену в самом течении мира, которая уже началась и теперь вела их дальше, не давая ни остановиться, ни оглянуться без внутреннего содрогания.
Сад позади дома Тарена спускался неровно, уступами, между низких каменных оград и темных кустов мирта. За ним начинался овраг, сухой большую часть года, но после зимних дождей сохранявший в глубине влажный холод и запах сырой земли. Тарен шел впереди, удивительно легко для своего возраста, почти не цепляясь плащом за ветви, будто не раз проходил этой дорогой ночью и знал каждый камень, каждую впадину, каждое место, где можно оступиться. За ним двигалась Иара, бесшумная, с той точностью шага, которая уже начинала казаться Рену чем-то не совсем человеческим. Он шел последним, прижимая ладонью медальон под плащом и все еще не в силах до конца поверить, что действительно оставляет за спиной деревню, дом, где в этом мире его оплакали, и ту странную, мучительную возможность еще раз увидеть мать, которая теперь уже снова отдалялась от него вместе с огнями Саэля.
Когда они спустились в овраг, деревня почти скрылась из виду. Только на гребне холма еще можно было различить два-три слабых огня, и Рен невольно остановился. Там, среди этих огней, жила Марена этого мира, та, что стояла перед ним днем, бледная, седая, не в силах назвать его сыном и не в силах оттолгнуть его совсем. Он не знал, увидит ли ее еще раз, и это незнание вдруг с такой силой кольнуло его, что он даже не сразу услышал голос Тарена.
– Не смотри назад слишком долго, – сказал старик негромко. – Ночная дорога не любит колебаний.
Рен спустился ниже, ничего не отвечая. Он понимал смысл этих слов не как суеверие даже, а как простую правду: стоит человеку в пути слишком долго глядеть на то, что остается позади, и душа его ослабевает раньше ног.
Овраг выводил их к восточной бухте – месту, куда днем редко кто ходил без нужды. Здесь берег был ниже, чем у северных скал, но гораздо запутаннее: каменные полки уходили в море длинными черными языками, между ними лежали узкие полосы гальки, а дальше виднелись темные зубцы рифов, над которыми в отлив проступали мокрые спины камней. Ночью все это казалось еще более диким и древним. Луна, пока еще невысокая, висела над водой тонким, холодным серпом, и ее свет не столько освещал дорогу, сколько делал окружающую темноту прозрачнее.
Когда они вышли к бухте, Тарен остановился.
– Дальше быстро не пойдем, – сказал он. – Здесь вода обманывает глаз. То, что кажется прочным камнем, может оказаться водорослью на глубокой яме. Ступать только туда, куда ступаю я.
– До отлива еще далеко? – спросил Рен.
Старик посмотрел на море.
– Уже близко. Видишь, как оттянулась линия пены? Вода уходит быстрее, чем должна.
– Это плохо? – спросил Рен.
Вместо Тарена ответила Иара:
– Это значит, что трещина рядом.
Рен посмотрел на нее, но лицо ее под капюшоном было почти неразличимо.
– И вы так спокойно об этом говорите?
– Спокойствие и нужно там, где тревога не помогает.
Они пошли вдоль кромки воды. Камни под ногами были скользкими, и Рен несколько раз едва не поскользнулся, но удержался. Медальон под одеждой холодил грудь все сильнее; сперва он думал, что это просто от ночного воздуха, потом понял, что холод идет из самого металла. Временами ему казалось, будто медальон чуть пульсирует, как живое сердце, и от этого ему становилось не по себе.
Море отступало на глазах. Там, где еще недавно лежала черная вода, теперь одна за другой открывались узкие полосы мокрого камня. В щелях между ними блестели лужицы, отражая лунный свет. Глубже, среди рифов, уже вырисовывалась тонкая извилистая линия – сначала едва заметная, потом все отчетливее. Она не была тропой в обычном смысле; скорее цепью плоских выступов, местами уходивших под тонкий слой воды, местами соединенных такими узкими перемычками, что идти по ним можно было лишь по одному.
Тарен остановился и указал вперед.
– Вот она.
Рен всмотрелся и почувствовал, как дыхание у него стало тише. Тропа действительно была видна, но таким странным, неверным образом, что глаз все время терял ее и находил снова. Будто море не открывало путь, а лишь на время соглашалось не скрывать его.
– Она ведет на южный остров? – спросил он.
– Не прямо, – ответила Иара. – Сначала к Камню певцов. Там переждем большую воду, потом дальше.
– А если прилив вернется раньше?
– Тогда нам будет некуда ступить.
Это было сказано так спокойно, что Рен невольно усмехнулся – коротко, почти зло.
– Вы умеете успокаивать.
– Я умею не лгать, – сказала Иара.
Они вышли на тропу.
Первым шел Тарен. Он ставил ногу осторожно, но без колебания, и это внушало больше доверия, чем если бы он сам долго ощупывал каждый камень. За ним шла Иара. Ее плащ почти не касался воды, и в какой-то миг Рену снова показалось, что она не просто идет, а скользит. Он шел последним и очень скоро понял, что главное здесь – не смотреть по сторонам. Стоило ему хоть на мгновение перевести взгляд вниз, на темную воду, которая дышала в двух шагах от его ног, как голова начинала кружиться, а камни под ногами теряли твердость.
Некоторое время все было тихо. Только море, уже не у берега, а глубже, за рифами, тяжело ворочалось под луной. Потом где-то далеко, со стороны деревни, раздался крик.
Рен резко поднял голову.
– Нас заметили?
Тарен не обернулся.
– Возможно.
– Возможно? – повторил Рен.
– Ночью люди кричат по разным причинам, – сказал старик. – Но идти надо быстрее.
Они ускорили шаг. Тропа становилась уже и опаснее. Несколько раз Рену приходилось переступать через разрывы, где вода еще не успела совсем отойти. На одном таком месте он оступился, и нога его ушла в ледяную воду почти до колена. В тот же миг медальон на груди вспыхнул таким холодом, что он невольно вскрикнул.
Иара тут же обернулась.
– Не стой!
– Что это было?
– Вода здесь помнит тебя.
– Я и сам это уже понял!
Но в голосе его, помимо страха, звучало что-то еще – почти раздражение на то, что сам мир упорно оказывается правее его разума.
Они шли дальше. Луна поднялась выше, и свет ее лег на рифы яснее. Теперь Рен видел, что слева от тропы море темнее обычного – не просто черно от глубины, а как будто густо, неподвижно, словно там под поверхностью лежит не вода, а стекло. И раз или два ему почудилось, будто в этом черном зеркале движется что-то светлое, длинное, не имеющее ни формы рыбы, ни формы человека.
– Не смотри туда, – резко сказала Иара, словно почувствовав его взгляд.
– Что там?
– Не то, что тебе нужно видеть.
– Вы можете хоть раз ответить прямо?
– Могу. Там – эхо разлома.
Он хотел еще спросить, но в эту минуту за их спинами вспыхнул свет.
Все трое одновременно обернулись.
На дальнем берегу, у самого входа в бухту, двигались огни – три, потом пять, потом еще. Люди шли с факелами вдоль линии воды, и даже отсюда было видно их беспокойное, сбивчивое движение.
– Это из деревни, – прошептал Рен.
– Да, – сказал Тарен. – Идут по нашему следу.
– Они не смогут пройти сюда ночью.
– Если страх будет сильнее разума, попробуют.
Огни на берегу становились ярче. До самих людей было далеко, но уже слышались голоса – неразборчивые, тревожные. Кто-то звал Тарена по имени. Кто-то выкрикивал, что видел следы у оврага. Потом донеслось и имя Рена, произнесенное так, как произносят имя беды.
Рен почувствовал, как в душе его борются два противоположных чувства: желание уйти скорее и невозможное, почти безумное стремление обернуться, крикнуть, попытаться объяснить хоть что-то этим людям, которые еще вчера могли бы быть для него соседями, а теперь шли за ним с факелами, как за чем-то опасным и нечистым.
– Не останавливайся, – сказала Иара. – Если они дойдут до первых камней, море само удержит их. Но если удержит не всех, времени у нас будет меньше.
– Они ведь просто боятся, – сказал Рен.
– Да, – ответила она. – А люди, когда боятся, нередко становятся жестоки не по злобе, а по слабости.
Эти слова он запомнил, хотя в тот миг не успел обдумать их.
Они ускорили шаг еще больше. Тропа теперь изгибалась вправо, уходя между двух темных скальных выступов. За ними, по словам Тарена, начинался участок, который местные называли Шепчущими камнями. Название это Рен слышал в детстве, но всегда думал, что оно дано месту из-за звука ветра в трещинах. Теперь же он понял, что в детских рассказах, как часто бывает, скрывалось больше правды, чем хотелось бы взрослому разуму.
Когда они вошли между этими камнями, звук действительно изменился. Море слышалось уже не единым гулом, а множеством почти человеческих шорохов, коротких, едва различимых, как будто кто-то на разный лад произносит слова, стоя по обе стороны пути. Рен сперва решил, что это игра воображения, возбужденного страхом и усталостью, но через несколько шагов отчетливо услышал свое имя.
Он остановился.
– Ты слышал? – спросил он.
– Слышала, – сказала Иара. – Не слушай.
– Но это…
– Не слушай.
Голос повторился, теперь ближе. Он был похож на голос его матери – той, настоящей, из его мира. В нем была такая простая тревога, такая узнаваемая ласка, что у Рена вся кровь ударила в виски.
– Рен…
Он сделал шаг влево, к краю тропы.
Иара мгновенно схватила его за руку так крепко, что он вздрогнул.
– Это не она.
– Но я слышал!
– Именно потому и не она.
Тарен, не оборачиваясь, только сказал:
– Быстрее.
Рен шел дальше, но сердце его билось теперь болезненно быстро. Голос больше не повторялся, однако в ушах еще долго стояло то едва слышное материнское «Рен», и оттого окружающая тьма делалась еще тяжелее. Он вдруг понял, что место это опасно не камнями и не глубиной, а тем, что знает, чем взять человека изнутри.
Вскоре узкий проход закончился. Перед ними открылось низкое каменное плато, далеко выдававшееся в море. На его краю поднималась одинокая скала, гладкая и высокая, словно обточенная не водой, а временем. В лунном свете она казалась почти белой. У ее основания лежало несколько больших плоских камней, на которых виднелись темные линии – круги, дуги, спирали, вырезанные когда-то очень давно.
Тарен остановился.
– Камень певцов, – сказал он. – Дальше я не пойду.
Рен, задыхаясь от быстрой ходьбы и от всего пережитого, оглянулся назад. Огни факелов все еще были видны, но уже далеко и ниже – берег изгибался, и погоня пока не могла видеть их прямо. Море вокруг плато шумело иначе: словно бы глуше, глубже, с каким-то внутренним эхом.
– Почему вы не пойдете? – спросил он, хотя уже догадывался.
Тарен посмотрел на скалу.
– Потому что мой путь кончается здесь. Дальше идут те, кто еще может выбирать между жизнью и памятью. У стариков выборы уже другие.
Рен хотел возразить, но увидел по лицу старика, что это не время для споров.
Иара подошла к самому основанию скалы и провела ладонью по резным знакам. Несколько мгновений ничего не происходило. Потом одна из линий под ее рукой слабо засветилась – так же тускло-зеленым светом, как знаки на медальоне.
– Дай его мне, – сказала она Рену.
Он вынул медальон из-за пазухи и передал ей. Как только металл коснулся камня, свет усилился, распространился по спиралям и кругам, и вся поверхность скалы как будто ожила, задышала древним, негромким сиянием.
Рен смотрел, затаив дыхание.
– Что это за место? – спросил он.
– Узел памяти, – ответила Иара. – Одно из тех мест, где море помнит больше суши.
– И что мы здесь делаем?
– Ждем, пока откроется проход.
– Куда?
Она повернулась к нему.
– На следующий берег.
Он хотел спросить, что значит «следующий берег», но в эту минуту с дальнего края плато раздался крик. Один из людей с факелом все-таки увидел их. Огни на берегу заметались быстрее.
Тарен резко сказал:
– Поздно уже ждать спокойно.
Иара подняла медальон двумя руками и прижала его к центру светящегося знака. Свет вспыхнул сильнее прежнего, так что Рен невольно прикрыл глаза. Камень под ногами содрогнулся – не как земля при обвале, а тонко, словно внутри него пробежала волна. Вода у подножия скалы начала кружиться. Сначала медленно, потом быстрее, и вскоре прямо перед ними, между последними выступами плато, стало образовываться нечто похожее на узкий проход из света и тумана, уходящий вперед туда, где еще мгновение назад была только черная вода.
Погоня на берегу закричала еще громче.
– Идите, – сказал Тарен.
Рен обернулся к нему.
– А вы?
– Я задержу тех, кто осмелится подойти слишком близко.
– Один?
Старик улыбнулся – впервые за все это время, и улыбка его была странно спокойной.
– Не всякая защита держится силой рук.
Иара уже стояла у самого края открывшегося прохода.
– Рен, сейчас!
Он колебался не более мгновения, но и этого мгновения хватило, чтобы сзади, со стороны тропы, донесся грохот сорвавшегося камня и чей-то испуганный вопль. Видно, кто-то из преследователей все же шагнул на рифы.
Тарен поднял руку, и в тот же миг ветер, которого не было уже несколько минут, вдруг ударил им в спины с такой силой, что факелы на дальнем берегу заметались и почти сразу несколько из них погасли.
– Быстрее! – повторил старик.
Рен шагнул к светящемуся проходу.
Вблизи он оказался совсем не таким, как виделся издалека. Это была не дорога и не мост, а скорее узкая полоса реальности, натянутая над темной глубиной. Под ней не плескалась вода, а двигалось что-то иное – туманное, светящееся, полное теней и отблесков, будто само море на миг показало не поверхность, а свою память.
– Не смотри вниз, – тихо сказала Иара.
И они пошли.
С каждым шагом воздух вокруг становился холоднее, а звук моря – тише. Позади еще слышались крики, но быстро глохли, словно отдалялись не на расстояние, а во времени. Рен чувствовал, что земля под ногами есть, но доверять ей до конца не мог. Впереди лунный свет ломался, расплывался, и фигура Иара шла в нем почти призрачно.
На середине прохода Рен все же не удержался и посмотрел вниз.
И тут же увидел это.
Не свое отражение и не воду, а два берега сразу. На одном стоял он – мальчик, мокрый, почти без сознания, и над ним склонялась женщина в темном плаще. На другом – пустые рифы, по которым бежали люди с криками, но никого уже не находили. Оба видения существовали одновременно, одно над другим, и между ними медленно, страшно медленно сходилась и расходилась светлая трещина.
Рен споткнулся.
Иара мгновенно обернулась и схватила его за плечо.
– Я сказала не смотреть.
– Я видел… видел…
– Знаю. Потом.
Но это «потом» уже не могло стереть увиденного. Рен шел дальше, и сердце его билось не только от страха, но и от того странного ужаса, который испытывает человек, когда собственная судьба впервые предстает перед ним не как рассказ, а как зрелище.
Наконец проход закончился.
Они ступили на твердую землю – если это была обычная земля. Берег здесь был иным: камень светлее, воздух суше, а впереди, над невысокими черными холмами, виднелось что-то вроде развалин – высокая темная тень сломанной башни, едва заметная на фоне неба.
Иара обернулась назад.
Проход уже мерк.
В последний миг, прежде чем он исчез совсем, Рен увидел на той стороне одинокую фигуру Тарена у Камня певцов. Старик стоял прямо, подняв руку к ветру, и казался в лунном свете не человеком, а частью самой скалы, столь же древней и неподвижной.
Потом свет погас.
Остались только ночь, новый берег и далекая темная башня впереди.
Рен долго молчал, пока наконец не спросил:
– Мы ушли в мой мир?
Иара ответила не сразу.
– Нет.
Он посмотрел на нее.
– Тогда куда?
Она подняла взгляд на темную башню.
– Туда, где оба мира слышны лучше всего.
И от этих слов ночь вокруг стала еще глубже.
О проекте
О подписке
Другие проекты